Лалахава таращилась на пузыри, пока они не исчезли. А затем заметила, что рядом с ней стоит мрачный Адмирал.
— Она – угроза, — произнёс он, и его голос больше не распространялся над царящим в отсеке гулом. — То, о чём она говорила. О присяге наших предков мёртвому Цезарю. Я считаю, что это безумие, но... — Он не стал продолжать.
Лалахава пристально посмотрела на море. На раскинувшиеся перед ней глубокие, тёмные воды. На протяжении всей своей жизни она ходила под парусами по ним и ныряла в них.
— В одном можно не сомневаться, Адмирал, — сказала она, вглядываясь в солёные глубины. У неё не было корабля. Команды. Её дочери были далеко. Но тем не менее. — Я намерена остановить свою брачную сестру.
Он едва заметно улыбнулся.
— Ну, это ведь действительно внутреннее дело.
* * *
— Бабуля, что-то не так, да? — спросил жеребчик Арион, когда старая зебра уселась у кромки воды своего маленького острова; лишившийся листьев старый дуб возвышался позади них.
— Почему ты так говоришь, дитя? — даже не взглянув на жеребчика, спросила она, пристально изучая взглядом зеркальную глядь воды перед собой. — Сегодня чудесный день. Солнце сияет. Птицы поют. Чего ещё ты хочешь попросить? — В большей степени это было гудение насекомых, нежели пение птиц, но тем не менее.
— Что-то чувствуется неправильным. Что-то плохо, — произнёс жеребчик, подходя к кромке воды. — Такое ощущение... будто идёшь себе и наступаешь на землю, которая может оказаться плывуном[37].
Устало улыбнувшись, она потянулась и, притянув Ариона к себе, заключила его в объятия.
— Дитя, как бы мне сейчас хотелось, чтобы я могла навеки оставить тебя у себя. Год-два, и ты будешь видеть лишь проблемы, и упустишь чудесный день. — Она оглядела безмятежный пейзаж. — Да, дитя. Что-то очень не так в нашем доме.
— Но что это такое? Что ты знаешь, Бабуля? — спросил Арион, кладя копыто на плечо старой зебры, чтобы встать и заглянуть ей в глаза. — С тех самых пор, как пришла та пони, ты сама не своя.
— Это из-за того, что она сказала, дитя. Ослепление Ока Мира. Это объясняет ту огромную неправильность, которую я чувствую, но если это правда, то я боюсь за нас всех, — потянувшись, произнесла Бабуля, зачерпывая пригоршню воды, в которой можно было разглядеть крошечных извивающихся личинок. — Мы видим болото, дитя. Мы видим деревья, и воду, и жуков. Мы слышим птиц и чувствуем жару и влажность. Как ты думаешь, дитя, а видит ли болото нас?
Арион моргнул.
— Ну... я не знаю, Бабуля. Я знаю, что животные видят. И лягушки, и змеи, и птицы, и всякие подобные им.
— Да, дитя, но как же само болото? Деревья? Вода? Воздух? Видят ли они нас? Слышат ли? — Она осторожно позволила воде стечь обратно в озеро, наблюдая, как распространяется рябь.
— ...Возможно? — произнёс жеребчик, уклоняясь от прямого ответа. — Духи нас видят. Но что касается болота – я не знаю.
— М-м-м. А я знаю, дитя. Оно нас видит, и слышит, и узнаёт. Что мы делаем и что говорим. Болоту наплевать на то, что мы Орах, а нам нет дела до того, что это болото. Мы живём и не мешаем жить другим. Мы уважаем друг друга, и если у кого-то из нас есть недостатки, ну, что ж, значит, и остальные не идеальны. — Она покачала головой. — Но если болото не сможет нас видеть, то узнает ли оно нас? Поймёт ли, что мы делаем? Что мы чувствуем? Почему живём так, как живём? — Она вновь покачала головой, на этот раз медленней. — Я боюсь, дитя. Боюсь, что, быть может, та кобылка-пони говорила правду.
— Но почему, Бабуля? — сморщившись, обеспокоенно спросил Арион.
Взглянув на него, она улыбнулась и наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб.
— Не волнуйся об этом, дитя. Почему бы тебе не пойти и не попытаться поймать себе квакушку? Может получиться неплохой обед.
Зная, что его прогоняют, Арион, нахмурившись, пошел прочь, оглядываясь на Бабулю. Будем надеяться, что он забыл об этом или простил её. У неё имелись кое-какие обязательства, которые она не могла переложить на столь юную спину. Застонав, старая зебра поднялась на ноги и направилась к лесу, кольцом окружавшему её дом.
— Тэрон, — позвала она.
Лес зашелестел, и из зарослей вышел бурый от болотной воды не-мёртвый жеребец.
— Не сопроводишь ли старую кобылу? — спросила Бабуля, и он кивнул.
Они, бок о бок, пошли вперед, и болото двигалось вместе с ними. Деревья любезно изгибались в стороны, спутанные заросли крапивы разглаживалась, а колючие кусты отступали, позволяя двум путникам без каких-либо трудностей идти дальше. Плывуны были не столь подвижны под их копытами, а кувшинки держались на плаву чуть дольше. Аллигаторы и прочие звери наблюдали за ними, и некоторые из них ползли, крались или скользили неподалеку, сопровождая. Болото уважало её, ведь она уважала болото.