Глава 13: Распространение
Промораживающий до костей ветер хлестал лёд с никогда не утихающим воем, разносящимся по обледенелым расселинам, в глубинах которых тускло мерцала магическая радиация, и кобыла, идущая по тропе, держалась от края как можно дальше. Истрёпанные полотняные ленты, повязанные на концы воткнутых через каждую дюжину метров шестов, щёлкали на нескончаемом шквалистом ветре, пока одинокая зебра продвигалась вперёд. То тут, то там на горных пиках, будто зубы пронзавших бесконечное покрывало белого льда, возвышались разрушенные древние строения. Во времена оны это были дома яков; яков, не пожелавших смиренно уступить свои земли, когда зебры аннексировали[67] их, чтобы сбежать от мегазаклинаний. И какой же гений додумался применять жар-пламя на территориях, которые они пытались захватить? Теперь же яки, в большинстве своём, представляли собой не способное мыслить, облучённое отребье, к которому никто не рисковал приближаться. Интересно, остались ли ещё яки на противоположном краю полюса, или же её народ бессердечно избавился от них в кровавом угаре «победы»?
Это ни на что особо не влияло, но ей крайне не нравилось добавлять «повседневный геноцид» в список злодеяний её народа.
Её было трудно разглядеть пункт своего назначения посреди носимого ветром жалящего льда. На первый взгляд оно являлось не более чем очередным отрогом, отшлифованным безжалостным движением вечного ледника. Сквозь прорехи в метели она могла различить отблески металла. Тяжёлые, купленные в порту меховые одежды укрывали тело кобылы покровом, который едва защищал её от смертоносных укусов бури; закованные в лёд перемётные сумки раздувались от припасов. Но стоило ей только оказаться с подветренной стороны камня, где она смогла снять защищавшую глаза маску из китового уса, как она узрела лежащего на каменистом отроге рухнувшего Хищника, нос и орудия которого смотрели в небо. Его покрывала ледяная изморозь, образовывавшая длинные, тянущиеся по ветру горизонтальные зубцы.
Когда она приблизилась к почти нечитаемому под наросшим за годы слоем льда знаку, который показывал, что у кого-то всё же имелась капелька остроумия. Глиф был незатейлив — Нигде. Под ним находился второй, столь же простой и почти излишний — Белый.
Тем не менее, стоило ей только дойти до основания рухнувшего судна, как начали появляться любопытные диковинки. Лёд искривлялся, принимая форму полупрозрачных чудовищ, угрожающе стоящих по периметру. Куски стали, укреплённые на ступицах небесной повозки с внешней стороны обломков, кто-то превратил в вертушки, веретёна и прочие причудливые конструкции, вынудившие кобылу остановиться, чтобы внимательно их осмотреть. Венчавшие груды камней звериные черепа были расставлены так, как если бы их обладатели были всё ещё живы.
Нигде обходилось без какой-либо охраны. Несколько местных обитателей у входа зашевелились при её приближении, но за оружием не потянулись. Кобыла дала достойные взятки — два ящика копчёной рыбы за верное направление и день без нападок, после чего косматые сахаани кивнули головами и пропустили её внутрь. Для досмотра или драки было слишком уж холодно.
Тепло стало чуть ли не пощёчиной, когда кобыла ступила в скованного льдом Хищника. Никто не приходит в Нигде ради климата. Они приходят потому, что им некуда больше идти. Встречавшиеся кобыле зебры смотрели на неё с заинтересованностью наблюдателей. Им было любопытно, но не настолько, чтобы отрывать свои пухлые, пушистые седалища от ящиков и пустых коробок с целью узнать подробности. Некоторые из них малевали что-то угольными карандашами на обрывках бумаги или придавали комочкам грязи странные формы. А большинство, судя по всему, просто довольствовались сидением на месте, позволяя кобыле проходить мимо.
Тем не менее не все из них были тунеядцами. Какой-то находчивый инженер сумел вновь запустить реактор и половину освещения вдобавок. А другой прибил стальные листы друг к другу, создав плоскую поверхность, по которой можно было ходить, но всё в этой наклонно перекошенной конструкции шло под странными углами. Не обшитые трубы булькали, перенаправляя жидкости поперёк проломов, а иногда и поперёк коридоров. Быть может, именно они и являлись источником той сырой вони, которая, казалось, таилась в каждом заселённом проходе?
И куда бы ни падал взгляд кобылы, везде обнаруживалось что-нибудь странное. Все стены были покрыты картинками, чем только не нарисованными: от краски и смазки до, как она предположила, крови. Некоторые изображения были столь детализированы, что кобыла могла поклясться в какой-то из моментов, что с участка стены на неё вызывающе смотрит живая зебра, в то время как другие были абстрактными геометрическими фигурами, вызывавшими у неё раздражение из-за необходимости строить догадки относительно их смысла. Рисунки наслаивались друг на друга, и если качественные картины пребывали в безопасности, то работы похуже исчезали под множественными слоями других рисунков.