Ребятам в моей студии раздолье, полно всевозможных развлечений, есть чем порезаться, изобилие разной отравы, однако ни одного несчастного случая, никто даже не поцарапался; чистое везение или просто следствие жизни в обстановке, не приспособленной специально для детей? Пока Мило и Роза возились на полу с красками, я сел за свой старенький компьютер и поискал в Интернете кое-что из того странного мусора, с которым столкнулся во время второго сеанса приема препарата. С «Гито де Сильва» я провозился впустую, но с «Калле-Падре-Луис-Мария-Лоп» повезло: оказалось, что это улица в старом квартале Севильи, в Испании. Я вытащил электронную карту Земли и максимально увеличил масштаб. Крохотная улочка, и я определил маршрут, по которому он (или я) прошел от своего (или моего) дома до площади. Я убедил себя в том, что однажды, в возрасте девяти лет, действительно бывал вместе с отцом на экскурсии в старом городе Севильи и, следовательно, речь идет о каких-то всплывших остаточных воспоминаниях.
Мы с ребятами отлично провели время, как обычно, устроили состязание по рисованию, расселись вокруг и рисовали друг друга, и Роза, как всегда, одержала победу. Для своих четырех лет она рисует очень неплохо; быть может, она станет знаменитым художником, как ее отец, сохрани господи. Мило тоже умеет рисовать, но, по-моему, ему все же больше нравится работать со словами. Я шел за ними по улице и чуть не плакал. Мило такой щуплый, а Роза крепенькая, словно маленький грузовичок, и она боготворит брата, так что это сразит ее наповал, когда… Вот еще один вопрос, который мне надо будет обсудить с Шелли; как-никак он занимается медицинскими исследованиями, быть может, есть какой-то курс, который сможет вылечить Мило, или нам лучше перебраться в другую страну, где для того, чтобы жить, необязательно быть богатым. Но на самом деле Мило просто нужна пара новых легких.
Когда дети заснули, я вышел на пожарную лестницу и выкурил косячок, и мне пригрезилась моя первая и единственная выставка, и было очень любопытно сравнить это с тем, что я ощущал под воздействием сальвинорина. А может быть, сальвинорин каким-то образом на нейропсихологическом уровне обогащал восприятие действительности. Так или иначе, помню, я опоздал, потому что решил занести по пути кое-какие работы в рекламное агентство, а потом мне пришлось посидеть в баре с редактором. После двух-трех стаканов я позвонил из телефона-автомата Сюзанне и сказал, чтобы она шла без меня, а я подойду попозже. Выставка была устроена в галерее Марка Слотски на углу Западного Бродвея и Уорт-стрит, и Сюзанна возмутилась, обозвала меня дураком, потому что мне представился такой шанс, а я трачу время на какую-то мерзкую рекламу, и разве я не знаю, кто там будет: Марк пригласил всех шишек, соберется большая толпа, и он не стал скупиться на фуршет, не какое-то дерьмовое вино и бутерброды с сыром, а все по высшему разряду из ресторана «Одеон», и так далее, и так далее. Дело было в том, что Сюзанна хотела торжественно появиться вместе с главным героем, а теперь ей предстояло просто войти, как и всем остальным гостям.
Помню, я шел по Западному Бродвею с таким чувством, будто иду на казнь. Я не успел переодеться: на мне был балахон с капюшоном и джинсы не первой свежести, перепачканные краской, и жуткие стоптанные кроссовки. Мне было стыдно, потому что со стороны могло показаться, будто я хочу выглядеть так, чтобы произвести впечатление на всех этих любителей искусства и показать им, что мне на них наплевать.
И вот я наконец пришел, зал был ярко освещен, повсюду расхаживали гости, болтая и потягивая шампанское. Все уставились на меня, и я почувствовал себя скелетом, явившимся на пиршество, но затем меня узнали: Марк выкрикнул мое имя и они с Сюзанной бросились ко мне навстречу, на моей жене было черное платье на бретельках-спагетти, которое в дни молодости моей матери считалось бы классным нижним бельем, я собрал урожай похлопываний по спине и поцелуев, все сияли и были счастливы, потому что выставка обернулась шумным фурором и на многих картинах красовались наклеенные маленькие красные кружки, обозначающие, что они проданы. Продавались мои работы — это был успех. А потом мне пришлось встречаться с покупателями, со старыми каргами, мнящими себя знатоками искусства, во всем черном, увешанными украшениями работы народных умельцев, с золотыми браслетами размером с кандалы, утыканными бриллиантами. Я старался изображать веселье, выслушивая разглагольствования о том, как это прекрасно, что теперь у них есть картины, «похожие на что-то», а Марк тараторил без умолку о признании, подразумевая, что признание — это капитал, отличное вложение. И все хотели перемолвиться словечком с Чарлзом Уилмотом-младшим.