Затем мы обсудили его следующий проект, связанный с пылью, оставшейся после террористических ударов одиннадцатого сентября. Всех нас, живущих в Нижнем Манхэттене, в тот день накрыло серым облаком, но Боско набрал целое ведро пыли, состоящей из превращенных в порошок зданий, компьютеров, пожарных, террористов, биржевых маклеров и так далее, и он собирался использовать эту пыль в одном проекте, который должен будет самым обидным образом высмеивать культ одиннадцатого сентября. Сейчас большинство художников помирились с буржуазией, тем самым классом, из которого они вышли, который оплачивает их счета. Взамен они выдают легкую дрожь возмущения, как правило сексуального характера, однако Боско по-прежнему верит в силу искусства и считает, что для художника, не потерявшего совесть, единственным подходящим политическим устройством является анархия. Меня он считает реакционером эпохи неолита и обвиняет в симпатиях к республиканцам. «Ты долбаный фашист, Уилмот, — повторяет он, — во всем, кроме жажды золота и власти. Ты подобен сексу без оргазма — потному, неуютному, дорогому и без отдачи. Ты предатель, так и не получивший плату за свою измену».
Мы дружим больше двадцати лет, с того дня гипсокартонных перегородок, — добрейшая душа, мухи не обидит, двое взрослых детей, женат уже несколько десятилетий. Живет в большом особняке эпохи голландского колониального владычества в Монтклере, штат Нью-Джерси, совершенно фальшивый и счастливый человек.
Кстати о фальши. Закончив с Боско, я заглянул в «Галерею Марка Слейда» узнать, что было нужно от меня Слотски. Было как раз время обеда, и я предположил, что он отправится куда-нибудь перекусить. Девушка в черном сказала, что он вышел, но должен скоро вернуться. Приятная девочка, и мне показалось, что я узнал ее по одному из видео с оргазмом, хотя Боско и сказал, что с тех пор, как он собрал эти сценки, ему кажется, что каждая женщина в возрасте от восемнадцати до сорока, которую он встречает на улице, — одна из тех, кого он видит на лице куклы.
Слотски устроил выставку картин одного парня по имени Эмиль Моно: большие квадратные абстракции в трех цветах в свободном драматическом стиле Мазеруэлла.[44] Один цвет на грунт, пятно другого цвета и несколько пятен и подтеков третьего, вполне уважаемая работа, как нельзя лучше подходит для оформления конференц-залов, вестибюлей гостиниц и выставок в Музее современного американского искусства Уитни. На самом деле у меня нет никаких проблем с такой работой, в большинстве своем это не более чем обои, успокаивающие, лишенные всякого смысла, точнее, громогласно заявляющие о том, что отныне искать в живописи смысл бесполезно.
Однако краски довольно милые. Помню, однажды, когда я был в Европе лет десять назад, кстати в Прадо, я заблудился в одном из бесконечных коридоров, заполненных безликими академическими полотнами, коричневатыми подражаниями Рубенсу и Мурильо, и мне показалось, что я тону в сепии. Я буквально выбежал оттуда и быстро спустился по Пасео к Музею современного искусства королевы Софии, вошел в прохладный белый зал, и там была работа Сони Делоне,[45] что-то вроде девочки, поющей на ярко освещенной террасе, очень мило и свежо, всего лишь водянистые мазки, цифры и буквы, и это быстро прочистило мой взор, так, как пришлось прочищать взгляд искусству где-то в конце девятнадцатого столетия. И благослови, Господи, всех тех, кто вышел за рамки реализма, но сам я на это не способен, я прочно прикован к миру такому, какой он есть. Однако это тоже вид живописи, и Сезанна можно считать папашей не хуже других. Искусство — это вселенная, параллельная природе и в полной гармонии с ней, как говорится в его знаменитом изречении; это действительно так до тех пор, пока удается схватить ту часть про гармонию с природой. Лично мне становится плохо при виде девяноста пяти процентов этого, точно так же, как и от протянувшейся на несколько миль коричневой, безликой академической мазни.
Я проторчал в галерее минут сорок, выпил дармового кофе и уже собрался уходить или попробовать завязать разговор с девушкой, может быть об искусстве, но тут вернулся Слотски. Он оделся на выход: двубортный костюм, штиблеты ручной работы. Он всегда напоминал мне моего отца в хорошей одежде — быть может, он действительно взял его за образец, потому что его собственный отец так никогда не одевался. Похоже, Слотски был рад меня видеть — не рукопожатие, а дружеские объятия, новое модное проявление чувств, Марк всегда шел в ногу со временем. Он быстро увел меня в свой кабинет в дальнем конце галереи.