Тут я увидел проблеск надежды.
— Значит, эта фреска — настоящая работа, и я… ну, не согласился бы на нее, если бы был преуспевающим коммерческим художником, да?
— Не знаю, Чаз. Быть может, тебе нужно отдохнуть. Быть может, Тьеполо тебя зачаровал. Кто знает, на что способны художники? Хокни столько лет снимал на поляроид…
— В задницу Хокни! — воскликнул я громче, чем намеревался, и на нас стали оборачиваться. — И ты тоже ступай к такой-то матери! Что случилось с моим портретом Хиллари Клинтон?
— О чем это ты, Чаз? Какой портрет Хиллари Клинтон?
— Да о том, о том самом, который уже много лет висел за стойкой, и барменша другая…
— Чаз! Успокойся, черт побери!
— Просто скажи мне, что я — это я!
Я почти кричал, и Марк ответил тем самым умиротворяющим голосом, который, как ничто другое, еще больше распаляет гнев того, к кому обращены эти слова:
— Ну какой в этом толк, дружище? Если ты и правда спятил, возможно, тебе только кажется, что я говорю то самое, что ты хочешь услышать. Или наоборот. Послушай, давай выйдем, тебя вышвырнут отсюда, если ты будешь продолжать и дальше так орать.
Марк бросил на стол деньги, оставив гораздо более щедрые чаевые, чем полагается, и выпроводил меня на улицу. Там он с сотового телефона вызвал свой черный лимузин, через несколько минут машина подъехала, и мы сели. Пока что я ничего не имел против. Черный лимузин, Марк разговаривает по сотовому телефону с клиентом — нормальная ситуация, его не слишком беспокоило то, что произошло со мной, так почему это должно беспокоить меня? Да, логика сумасшедшего, но в тот момент ничего другого у меня не было.
Мы подъехали к галерее Марка и вышли из машины. Ему нужно было уладить кое-какие дела; я должен был подождать в кабинете, вверх по лестнице от выставочного зала. Я обрадовался этому, ничего срочного у меня не было. Усевшись в большое кожаное кресло и закрыв глаза, я подумал, не заснуть ли мне, а когда проснусь, все уже снова будет нормальным. Нет, из этого ничего не получится, я был слишком заведен, несмотря на выпитое. Ну хорошо, я постоянно возвращался к мысли, что все объяснялось побочным действием сальвинорина, о котором еще никто не знает, какая-то тонкая система у меня в голове сломалась, и мне в галлюцинациях видится альтернативная реальность, в ней я — процветающий художник, пишу картины, которые настоящий я ненавижу и презираю.
Затем я подумал: «Минуточку, у меня есть жизнь, со всевозможными физическими следами, банковскими счетами, бумагами, интернет-страницами, и достаточно будет просто все это проверить». Я включил компьютер Марка и нашел в поисковой системе самого себя. Как оказалось, у меня была интернет-страница, очень красивая, про моих очаровательных обнаженных красавиц, и, как это ни странно, на ней были картины, ранние, которые я действительно написал. Но той страницы, которую я помнил, с иллюстрациями для журналов, не было и в помине.
Я попытался заглянуть на свой банковский счет. Мой пароль не подошел.
Я достал сотовый телефон и вытащил телефонный справочник. В нем были фамилии художественных редакторов всех нью-йоркских журналов, но все они исчезли, а вместо них появились какие-то совершенно незнакомые имена. Но Лотта в нем была, и я поймал себя на том, что помимо воли звоню на домашний телефон, связанный с ее именем, на незнакомый номер в Манхэттене. После нескольких звонков включился автоответчик, сказавший, что я позвонил домой Лотте Ротшильд, Чазу Уилмоту, Мило и Розе, и предложивший оставить сообщение после сигнала. Я не стал ничего оставлять.
Значит, никакой надежды, галлюцинация полная. Того меня, которого я помнил, больше не существовало. Если не считать Марка. Но теперь я с ужасом думал о Марке. Марк стал для меня богом; он мог без слов начисто стереть меня, словно ластиком. Поэтому я стал ждать его возвращения. Я разложил на компьютере карточный пасьянс. Почистил ногти швейцарским перочинным ножиком. Тем же ножом я вырезал свои инициалы на стенке ящика письменного стола, так что в том случае, если это действительно была полная галлюцинация и я находился где-то в другом месте, можно будет вернуться и проверить. Если, конечно, я вспомню.
* * *Оказывается, если сходишь с ума, то, вероятно, лучше находиться в компании такого самовлюбленного типа, как Слотски, чем вместе с тем, кого искренне беспокоит твое состояние. Твои мучения настолько несущественны для него, что непонятным образом они и для тебя самого перестают быть всеобъемлющими. Вернулся сияющий Марк, он мог говорить лишь о только что заключенной успешной сделке. У него было настроение отпраздновать это событие, а его как раз пригласили на открытие какой-то выставки в галерею Клода Демма в Челси. Гостей обещали угощать суши из «Мары» и неограниченным количеством отличного шампанского. Судя по всему, моя маленькая проблема была начисто забыта, и я с готовностью сделал вид, что и сам не придаю ей особого значения, потому что я ждал, когда проснусь. По одному дню за раз, как говорят в наркологической клинике. То же самое верно и в отношении минут.