Это было что-то вроде гигантского рисования по квадратикам, но только в стиле Тьеполо; вблизи все это выглядело топорно, но с пола смотрелось так, словно старина Джанбаттиста сделал это лишь вчера. Была в этом какая-то наплевательская легкость, истинная spezzatura, полная свобода обращения с красками, как будто я всю свою жизнь только и делал, что писал фрески под Тьеполо. В центре красовалась Дева Мария — самая важная часть фрески; я позволил себе придать ей лицо Лотты, по большому счету красивой еврейки, во всяком случае что касается половины Ротшильдов. Почему бы и нет, наверняка Тьеполо раскидал своих возлюбленных по потолкам всей Европы.
Приблизительно через три недели работы, то есть в середине ноября, ко мне неожиданно заглянул мой бывший тесть — я имею в виду отца Лотты, а не кусок мяса. Оказывается, он приехал в Венецию на какую-то конференцию. Интересный тип, лет под восемьдесят, но до сих пор полный сил, долгая дипломатическая карьера в ООН, затем посвятил себя истории искусства. Сам себя называет дилетантом, однако он написал много работ, которые, похоже, пользуются уважением в искусствоведческих кругах Европы. Не один из тех Ротшильдов, как он любит говорить. Ему в детстве пришлось многое пережить, он потерял всех родных при фашистах и остался жив только потому, что его спрятали в монастыре в Нормандии. Женился на итальянке; та родила одного ребенка и умерла от рака, когда Лотте было двенадцать. После этого так и не женился снова. Лотта рассказала отцу, где я, и я почувствовал, что это посещение является чем-то вроде инспекционной поездки. Я ничего не имел против, мне самому тоже хотелось знать, как у меня получается.
Мы пообедали в маленьком заведении неподалеку от дворца Гримани, не спеша, в венецианском духе.
Я спросил, как поживают Лотта и дети.
— У ребят, как всегда, все замечательно, — сказал он. — Они очень по тебе скучают. Роза считает, что «большая» Италия, как она ее называет, находится где-то неподалеку от Маленькой Италии[69] и до нее можно добраться на метро. У нее теперь есть своя собственная карточка на метро, и она грозится нагрянуть к тебе с визитом, когда у нее будет настроение. Мило… ну что тут сказать? Со времени последнего приступа он в меланхолии, но демонстрирует поразительное мужество, что позволяет ему держаться. Он говорит, что надеется дожить до твоего возвращения.
— Проклятье!
— Да, порой жизнь бывает такая дерьмовая. Лотта держится, несмотря на… Наверное, ты не слышал. Жаки Моро умер.
— Что? О господи! Как?
— Его убили в Риме. Зарезали и бросили в реку. Полиция считает, грабители просто ошиблись.
— Господи! Наверное, Лотта вне себя от горя.
— Да. Ты же знаешь, Жаки был ее старинным другом. Как я уже говорил, порой жизнь бывает дерьмовая, но мы обязаны продолжать жить. Расскажи мне о работе, которой ты здесь занимаешься.
Я с готовностью ухватился за возможность переменить тему, и мы какое-то время говорили о Тьеполо; тесть выразил сожаление по поводу того, что у меня не было возможности посмотреть фрески во дворце князя-епископа в Вюрцберге, на его взгляд лучшую работу художника.
— Полагаю, твоей следующей работой будет что-нибудь из наследия семейства Гварди, — улыбнулся он.
— При чем тут Гварди?
— А разве ты не знаешь? Тьеполо женился на дочери Франческо Гварди. Оба его сына, Джованни Доменико и Лоренцо, стали довольно приличными художниками. Один из тех редких случаев, когда талант передался потомству, и не в этом ли состоит одна из величайших загадок человеческого бытия? Чем бы это ни объяснялось. Я, например, страстно люблю живопись, но мне никогда и в голову не пришло бы пробовать писать, точнее, приходило, к несчастью. И Лотта тоже, как тебе известно, пробовала себя в живописи, однако антиталант также передался по наследству, бедное дитя! Ну а ты, разумеется, являешься исключением.
— Я бы сказал, исключением из исключения. Я унаследовал кучу таланта от человека, который так никогда и не научился распоряжаться тем, что имел, и знаете что? Я тоже не умею распоряжаться своим талантом.