Мы еще немного говорим о Тициане, о том, как он добивается своих эффектов, как ему удается создать движение, обманывая взгляд зрителя, и как это достигается цветом и композицией; я жажду разрешить эту проблему техники, потому что Рубенс намекает, что это мой единственный недостаток, что это недостаток всех современных испанских живописцев: фигуры застывшие, словно надгробия; страсть — да, но не динамика, присущая итальянцам.
А позже — вечером или уже на следующий день — Рубенс пишет копию одной из картин Тициана, принадлежащей его величеству, и я наблюдаю за тем, как он работает, он показывает мне что-то, но тут в комнату вбегает один из карликов. Я не могу вспомнить его имя, отвратительный коротышка, увидев нас, он начинает плясать и корчить рожи, и я, не желая, чтобы нас отвлекали, отвешиваю ему затрещину и приказываю удалиться. Жалобно завывая, карлик ковыляет прочь.
Рубенс останавливается и провожает взглядом жалкое создание. Я удивляюсь, когда он спрашивает:
— Что вы думаете о своем короле?
Я отвечаю, как и полагается, точнее, начинаю отвечать, но Рубенс качает головой.
— Нет, дон Диего, я хочу услышать не придворного, но человека. Я знаю, что король хорошо к вам относится и вы преданный подданный, но, если бы Филипп не был божьей милостью монархом, какое суждение вы бы вынесли о нем?
— Как художник он не очень, — отвечаю я.
А Рубенс смеется и говорит:
— И как король тоже, полагаю. Он достаточно порядочен, но у него в голове нет мозгов. И ваш Оливарес ничуть не лучше. Это известно всей Европе. Вы с этим не согласны?
Он указывает на картину, с которой пишет копию, на полотно «Карл Пятый верхом» Тициана, и продолжает:
— Когда вот он правил Испанией, бесспорно, это было самое могущественное государство на земле, а сейчас, восемьдесят лет спустя, вы не можете справиться с голландцами. А также и с французами, и с англичанами. В то же время вы привезли из Вест-Индии гору золота и серебра, целую гору! И по-прежнему в порт Кадис ежегодно прибывает золото и серебро. Однако Кастилия и Арагон остаются беднейшими районами Европы, убогие деревушки, убогие города, убогие дороги, повсюду жалкие лохмотья и торчащие сквозь кожу кости. Фландрия богата, Голландия богата, Англия богата, Франция богаче всех, однако Испания, несмотря на все свое золото, нищая. Как такое может быть?
Я говорю, что не знаю, что я не разбираюсь в подобных вещах, и указываю на то, что великолепие мадридских дворцов опровергает обвинения Рубенса.
— Да, для дворцов золота хватает, хоть и с трудом. Его величество до сих пор должен мне пятьсот реалов, и я сомневаюсь, что получу эти деньги до отъезда. А теперь выслушайте меня, сударь. Вы хороший художник и, возможно, со временем станете великим. Таким же великим, как он, быть может, — Рубенс величественно указывает кистью на полотно Тициана, — или я. Мне еще никогда не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь писал картины так, как это делаете вы. Я мысленно составляю будущую картину, обдумываю ее, набрасываю вчерне, строю скелет, затем, возможно, я напишу и лица, а все остальное докончат мои ученики. Ибо, как вам известно, я должен своей кистью зарабатывать на хлеб насущный: я не придворный живописец короля Испании. Но вы, хотя вы ничего не смыслите в композиции и фигуры на ваших картинах расположены как придется, словно толпа в таверне, вы тем не менее обладаете необычайным даром: кисть у вас живая, мазки ложатся друг за другом на одном дыхании. Вы должны отправиться в Италию, сударь. Только в Италии можно научиться строить картину. И вам нужно трогаться в путь как можно скорее, пока у короля еще есть деньги, чтобы оплатить ваше путешествие.
И Рубенс рассмеялся. Мы оба рассмеялись, хотя мой смех прозвучал несколько принужденно.
— И еще одно. Вы прирожденный живописец и вы смогли стать довольно приличным придворным, но из вас никогда не выйдет дипломата, сударь. Все дело в вашем лице. Когда я сейчас поносил вашего короля и страну, у вас на лице было написано желание меня убить, а дипломат не имеет права показывать свои чувства. Но вы добьетесь успеха в жизни; король вас любит, он сам мне это говорил. И я скажу даже больше, ибо я в отличие от вас, сударь, знаком со многими королями. Они нас любят, да, но любят так, как любят своих карликов и шутов, как того несчастного коротышку, который только что был здесь, минуту он забавляет, а затем его прогоняют пинком и бранным словом. Никогда не забывайте об этом, сударь, как бы горячо ни хвалил вас его величество, королям нельзя верить.