И я спросил:
— А кто такая София?
Бальдассаре удивленно посмотрел на меня и сказал:
— Сегодня днем она прислуживала за обедом.
— А, горничная, — сказал я, ловя себя на том, что не могу вспомнить, как она выглядела.
— Да, София помогает матери, но она художник. Как и вы.
— Вы хотите сказать, она тоже подделывает картины?
Кивок, улыбка, чисто итальянский жест рукой.
— Тот, кто подделывает картины, тоже художник. София занимается антиквариатом и рисунками, очень хорошее качество. Мальчик тоже будет позировать, с зеркалом. Купидон. Естественно, в изображении лиц вам придется проявить фантазию, ибо нам не хотелось бы, чтобы кто-нибудь сказал: «Знаете, а эту женщину с мальчиком я видел в автобусе четырнадцатого маршрута».
Я согласился с тем, что это было бы нежелательно, а затем до самого вечера наблюдал за тем, как Бальдассаре оттирает убогое «Бегство в Египет».
Он использовал огонь и скипидар — и не простой скипидар, а тот, которым мне предстояло разводить краски, настоящий страсбургский скипидар, изготовленный из смолы тирольской серебристой ели. Потрясающий запах, и он вызвал у меня настоящий рефлекс Павлова: как только скипидар ударил мне в нос, я почувствовал неудержимое желание немедленно приняться за работу. Фрески — это хорошо, но ничто не сравнится с маслом, с ощущением того, как капля краски повисает на зажатой в руке кисти, как она сверкает, сочная и блестящая, и, разумеется, этот запах. Бальдассаре рассуждал о глазури, о том, что мы будем использовать настоящую смолу фисташковых деревьев, лучшего хиосского сорта, разбавленную этим же самым скипидаром.
— А каким образом мы состарим картину? — спросил я, и он, перестав очищать холст, приложил палец к губам, намекая на тайну.
— Вы все увидите, но сначала ее надо написать, договорились?
Чистка и сушка холста заняли два дня, в течение которых я гулял по городу, передвигаясь пешком и на общественном транспорте. Франко предложил отвезти меня на машине, куда я захочу, но я предпочитал бродить по Риму в одиночестве. Я не был здесь с тех самых пор, когда приезжал вместе с отцом в десятилетнем возрасте. Город изменился, в большей степени стал таким же, как все.
Я посмотрел много картин, но постоянно возвращался к галерее Дориа-Памфили и портрету Папы Иннокентия Десятого работы Веласкеса. Джошуа Рейнолдс считал, что это один из лучших портретов в мире. Обеими руками «за». Когда я увидел картину в первый раз, я страшно испугался, и она еще с неделю являлась мне в кошмарных снах. «Невинный,[80] твою мать!» — вот что сказал мой отец, прежде чем, как обычно, приступить к подробному анализу работы. Он всегда распространялся относительно принципиального превосходства портрета маслом над фотографией, особенно если изображение было выполнено в натуральную величину, как здесь. Фотографии в натуральную величину встречаются нечасто, и даже когда видишь актеров на киноэкране, больших по размеру, чем в жизни, это все равно не то. Есть что-то в пропорциях человеческого тела, что воздействует напрямую на сознание, а с этой картиной, естественно, связаны легенды о том, как слуги заходили в комнату, где она висела, принимали портрет за живого человека, кланялись и все такое.
Но сила этого портрета заключается не только в его размерах, потому что цветная фотография в натуральную величину воспринималась бы как издевка. И тут дело не просто в иллюзии, здесь нет ничего общего с этими аляповатыми маленькими натюрмортами, такими похожими на правду, которые в музеях развешивают в боковых залах, это нечто особенное, жизнь двух человек, художника и его модели, переплетенная на ткацком станке бытия в данный момент времени — неудивительно, что слуги отвешивали поклоны. А с точки зрения техники — прорисовка атласа camauro, головного убора, и manteletta, мантии, и густые складки rochetta, кружевного воротника, белого, но выполненного какими угодно красками, только не белой, и влажная кожа живого человека — можно разглядывать картину часами, разбирая ее мазок за мазком, просвечивать рентгеном, однако она все равно останется неразрешимой загадкой. Все те задачи, которые одновременно поставил перед собой художник, каждый мазок в полном равновесии со всеми остальными, — и какие это мазки, абсолютно точные, все до одного, и при этом совершенно свободные, легкие и изящные. «Наверное, я сошел с ума, если вообразил, что смогу повторить такое, — вот о чем я думал, — сошел с ума окончательно и бесповоротно». И гангстеры тоже! Я начинал чувствовать себя как та королева из «Румпельштильцхена»: о да, мой король, я смогу соткать из соломы золото…[81]