Он не говорил ни слова. Просто шагнул вперед и молча протянул один стаканчик ей. Пальцы его слегка дрожали. Соа смотрела то на дымящийся хотток, то в его глаза. Там не было прежней бравады, наглости, звездного блеска. Была животная усталость, глубокая растерянность и… страх? Она машинально взяла стаканчик. Тепло обожгло ладони, странно контрастируя с внутренним холодком и онемением.
– Я был идиотом, – его голос сорвался, хриплый, лишенный всякой уверенности, почти сдавленный. – Полным, законченным идиотом.
Соа молчала, прижимая теплый стаканчик к груди как щит, как единственную нить к тому, что когда-то было настоящим.
Воспоминание о PC всплыло ярко, болезненно-сладко: его искренний смех, когда он проиграл, ее расслабленная улыбка, общие крошки на клавиатуре, его рука, лежащая рядом на столе...
Единственный настоящий момент во всей фальшивой истории. И символ этого момента теперь дрожал у нее в руках, напоминая и о счастье, и о боли.
– Тогда… у стенда с тток… – Кан Тэ сглотнул, взгляд уперся в мокрый асфальт под ногами. – Я… Я услышал, как ты говоришь с подругой. Про проект. Про наш "проект". Про то, что это… работа. Твоя работа. — Он поднял глаза, и в них читалась та самая, первобытная жалкость и страх отвержения, о которых он говорил Минхо. – И я испугался. До паники. Испугался, что для тебя я – всего лишь проект. Что мои… что то, что я начал чувствовать к тебе… было смешно. Глупо. Что ты видишь меня насквозь и просто играешь роль. Что я для тебя – никто.
Он резко поднял голову, и в его глазах, темных и глубоких, стояла та самая, обнаженная уязвимость, которую он тогда пытался скрыть за бравадой.
– Я полез в защиту. Как последний трус. Сказал ту чушь Минхо… чтобы… чтобы самому поверить, что это игра. Чтобы не выглядеть дураком, который… который влюбился в свою же подставную девушку.
Последние слова он выдохнул почти шепотом, но они прозвучали громче любого крика.
Соа почувствовала, как что-то сжимается в горле. Гнев? Жалость? Непонимание? Да, объяснение звучало жалко, по-мальчишечьи глупо. Правдоподобно жалко. Как поступок запуганного подростка, который бьет первым от страха быть уязвленным. Но старая боль от его слов все еще была жива, острая заноза в сердце, напоминавшая о публичном унижении.
Он сделал шаг ближе, его глаза умоляли, искали хоть крупицу понимания, прощения.
– Контракт, – прошептал он, голос окреп, наполнился отчаянной решимостью и искренностью, – Контракт был фальшивым. Сделанным из расчета, из глупости, из чего угодно. — Он вдохнул полной грудью, выпрямившись. — Но мои чувства – нет. Они… они настоящие. Слишком настоящие. Я не хочу больше играть. Ни в какие игры. Я хочу… попробовать по-настоящему. С тобой. Если… если еще не слишком поздно. — Его голос дрогнул. — Дай мне шанс, Соа. Пожалуйста.
Тишина повисла между ними, густая, звонкая, напряженная. Аромат хоттока казался теперь не утешением, а горьким обвинением. Символ их мимолетной уязвимости тогда и сломанного доверия сейчас. Соа смотрела на него, на этого красивого, сломанного мальчишку, осознавшего цену собственной глупости и пришедшего сквозь стыд и боль. Боль боролась в ней с остатками чего-то теплого, того самого, что жило в PC, того, что заставляло сердце биться чаще. Она не ответила. Просто крепче сжала теплый стаканчик в руках, чувствуя, как дрожь проходит по ее пальцам.
Ответ и Дорога Вперед
Пауза длилась вечность, наполненная шумом далекого города, криками ночных птиц и гудением их собственных мыслей. Соа опустила взгляд на теплый хотток в руках. Символ прошлой искренности и настоящей боли. Она медленно, почти механически, отломила кусочек теста. Сладкий, пряный вкус, знакомый до боли, разлился по языку – тот самый, из памяти, из PC, из того места, где когда-то было хорошо. Она подняла глаза на Кан Тэ.
В ее взгляде бушевало море эмоций: острый сарказм и защитная броня старой Соа; глубокая, выстраданная неуверенность и страх новой боли; и… да, где-то в самой глубине, слабый, но упрямый проблеск того самого тепла, что он когда-то сумел разжечь в ней своей искренностью в PC.
Она проглотила кусочек. Голос, когда она наконец заговорила, был спокоен, ровен, но в этой спокойности чувствовалась сталь выросшей, осторожной, познавшей предательство женщины: