Наглядным доказательством этого был, пожалуй, и экстренный ночной вызов к самому начальнику КРО.
Не успел, можно сказать, добраться последним трамваем до холостяцкой своей комнатки на проспекте Декабристов, еще чайник не вскипел на примусе, как следом летит посыльный мотоциклист в забрызганной грязью шинели. Время позднее, далеко уж за полночь, дождище хлещет на улице, и никому, собственно, нет дела, что башка у тебя разламывается от усталости, — служба есть служба, зря мотоциклиста не отправят.
Еще нагляднее простую эту истину подтверждал Эдуард Петрович Салынь, ведавший на Гороховой отделом контрразведки. Слабого здоровьишка, узкогрудый, с чахоточным румянцем на впалых щеках, он сильнее других нуждался в отдыхе и, вероятно, в длительном санаторном лечении, а домой всегда уезжал последним.
— Не серчайте, Сергей Павлович, на мое начальничье самоуправство, — извинился Салынь, поднимаясь ему навстречу. — Думал-думал и, к великому сожалению, иного выхода не нашел, а времени у нас с вами в обрез. Шестичасовым утренним поездом следует ехать на станцию Званка, а оттуда еще дальше — в село Старая Ладога... Дело весьма срочное, откладывать мы не имеем права...
С обычной своей суховатой сдержанностью, немногословно и очень точными словами Эдуард Петрович изложил суть возникшей вдруг ситуации.
В бухгалтерии розничной базы Губпотребсоюза, в Апраксином дворе, задержан вечером некий Емельян Иванович Комаров, мелкий торговец-лотошник из Старой Ладоги. Среди предъявленных им в кассу денежных купюр был обнаружен фальшивый червонец. Комарова доставили в милицию и обыскали. При этом было найдено еще два поддельных десятирублевых билета.
На допросе в отделении милиции лотошник показал, что фальшивками с ним расплатился кто-то из староладожских жителей. Кто конкретно, торговец не помнит или не желает сказать.
Самого Комарова отпустили, и поздним вечерним поездом он уехал к себе в Старую Ладогу. С горя, а возможно, с перепугу изрядно напился в буфете Московского вокзала. Кричал, захмелев, что кругом теперь сплошные притеснения, что дерут с него семь шкур — и фининспектор, и сельсовет, и милиция.
— По имеющимся сведениям, в тех краях частенько появляются фальшивые деньги, — сказал Салынь. — Думаю, полезно будет погостить немножко в Старой Ладоге, присмотреться к тамошним людям и порядкам. С осоавиахимовской работой вы знакомы?
— Приблизительно, товарищ начальник. На линкоре случалось кое-что делать, мы шефствовали над низовой ячейкой Морзавода...
— Вот и прекрасно. Документы вам подготовлены на имя Сергея Павловича Морозова, инструктора Осоавиахима. Свяжитесь с местными комсомольцами и коммунистами, организуйте, если потребуется, обход домов. С соответствующей, понятно, агитацией за укрепление обороноспособности страны, с вербовкой новых членов Осоавиахима. В общем, действуйте сообразно с возникшей обстановкой. Желаю вам успеха, товарищ Морозов.
Ему бы распрощаться по-хорошему и топать в канцелярию за документами, а он вздумал задавать начальнику глупейшие мальчишеские вопросы.
— Как мне быть в случае обнаружения фальшивомонетчиков? Имею ли я право на аресты?
Салынь сразу нахмурился, заметно потемнел лицом. Собрался вроде бы сказать нечто резкое, бьющее наотмашь, да не сказал, воздержался. Молча ходил по своему кабинету, зябко ежась от промозглой осенней сырости, глухо покашливал.
— Вы сами подумайте, Сергей Павлович, что у нас с вами будет, если каждый инструктор Осоавиахима примется хватать и арестовывать советских граждан. — В глазах начальника КРО была стужа. — Пародия получится на революционную законность, возмутительный жандармский произвол...
— Я не то хотел сказать, вы меня неправильно поняли...
— Боюсь, что я понял правильно, товарищ Морозов. Поймите и вы меня, поскольку задача, стоящая перед вами, очень деликатная. Интересующую нас тему надо нащупывать осторожно, не ставя под подозрение всех граждан Старой Ладоги. Уж коли вы работник Осоавиахима, значит, на первом плане должны быть именно осоавиахимовские заботы, а все остальное как бы между прочим, в порядке обычной человеческой любознательности. Улавливаете смысл?