Случилось все после Малой Вишеры.
В полночь он вышел из своего купе, направился в туалет и вдруг услышал приглушенный разговор в купе у проводницы. Мужские голоса, властные и напористые, требовательно задавали вопросы, проводница тихо отвечала.
Говорили о пассажирах ее вагона, похоже было, что дали глянуть на какую-то фотографию. После томительной паузы проводница неуверенно сказала, что такого среди пассажиров ее спального вагона вроде бы не было. В первом купе едут военные, во втором... «А вы внимательней смотрите!» — велел нетерпеливый мужской голос, и опять наступила долгая пауза.
Понадобилось всего несколько считанных секунд, чтобы вернуться в свое купе за пиджаком и запереться в уборной. Окошко там открывалось с натугой, прыгать в него слишком опасно: почти наверняка свернешь себе шею. Еще опаснее выйти на площадку, — неизвестно, в какую сторону они вздумают двинуться. Остается стрелять первым. Иначе самого застрелят в сортире.
И тут он опять услышал голоса. За дверью уборной, в узеньком коридорчике.
«Значит, вы уверены, что до Москвы никто у вас не сходит?» — спросили проводницу, а та ответила, что билеты они просматривали, могли лично убедиться. Не сходит никто ни в Бологом, ни в Твери. После этого хлопнула дверь, и мужчины ушли.
Встряска была слишком сильной.
Он вернулся в купе, лег, снова вышел в уборную, стараясь побыстрей совладать с разыгравшимися нервами. Его несомненно ищут! Объяснение провалу найти трудно, но он взят в клещи чекистами, и теперь они идут по следу. В Москве на перроне устроят встречу, сомневаться в этом не приходится.
Где-то была допущена оплошность, и его взяли на прицел. В Ленинграде, конечно, в этом несчастливом городе с вечной слякотью и дождями. Обедал у Федорова, как загулявший купчик, раскатывал на извозчике... Идиот несчастный, тупица!
Впрочем, почему же в Ленинграде? Гораздо раньше, скорее всего, еще в пограничной полосе. А возница на пароконном фургоне, слишком услужливо выскочивший на дорогу? Разве случайно появился он на его пути со своей глупой болтовней, призванной ослабить внимание? А вежливый тихий студентик, довезший его до Ленинграда и сдавший с рук на руки? Боже милостивый, сколько идиотских ошибок допущено, как он был доверчив и глуп!
Всю ночь он бодрствовал.
Лежал на своей нижней полке, накрывшись с головой одеялом, лихорадочно обдумывал ситуацию. Выйти придется на какой-то из станций, другого ничего не остается. Исчезнуть из вагона по возможности незаметно, без шума, повернее оторвавшись от преследования. Ну и держать себя в железной узде самодисциплины. Не все еще загублено, остались кое-какие шансы выкрутиться с честью. Серого Волка ноги кормят. Ноги и сообразительная голова.
В Клину, за девяносто километров от Москвы, он расстался с уютом спального вагона. Вылез в окошко уборной и стремительно нырнул под стоящий на соседнем пути состав с порожняком.
Прыжок получился мягким, кошачьим. Смотритель с молоточком, проверявший вагонные буксы, даже не обернулся в его сторону.
До Москвы он добирался целый день. Менял пригородные поезда, соскакивал на ходу у семафоров и топал пешком, а на станции Сходня и вовсе отказался от услуг железнодорожного транспорта. Вышел на шоссе, дождался попутной машины с какими-то бочками, доехал за трешку.
«Хвоста» за ним не было — это точно. Самые опытные ищейки не смогли бы уследить за его неожиданными хитроумными зигзагами. И билет на Смоленск он раздобыл с помощью сердобольной маленькой старушенции, едущей погостить у замужней дочери. Ловко заговорил ей зубы, пожаловался на фронтовое ранение ноги, на нестерпимые боли, и старушка согласилась постоять в очереди.
Нервное напряжение несколько снизилось. Только зверски истязал голод. В шикарный вокзальный ресторан с хрустальными люстрами и белоснежными скатертями он не решился лезть. Хватит ленинградских излишеств, вполне достаточно. Поблагодарил старушенцию за услугу и вышел на вокзальную площадь.
Новая встряска обрушилась на него ровно через десять минут. Ужасная по своей дикой нелепости, чем-то схожая с кошмарным сном и тем не менее толкнувшая к новым безрассудствам.
Харчевня, которую он разыскал, была извозчичьей. Гоняли тут чаи с баранками, баловались иногда водочкой, а разносолов в меню не было и, судя по всему, не предвиделось. На первое жиденькие монастырские щи без мяса, на второе — отварная картошка с грибной подливкой.
Едва он взялся за свою миску со щами, как к нему, не очень твердо держась на ногах, приблизилась мрачноватая небритая личность. «Выдь, Коля, на улицу, поговорить надо», — прохрипела личность, обдав острейшими запахами стойкого перегара. «В чем, собственно, дело? — строго спросил он, всем своим существом предчувствуя беду. — Вы меня с кем-то путаете». На личность его строгая интонация не произвела ни малейшего впечатления. Наоборот, личность явно возвысила голос, ища сочувствия за соседними столами. «Ах, путаю, да? А кто Нюркину долю замотал? Не ты разве, гад? Отдай, говорю, добром! Я и милицию могу крикнуть, мне ничего не стоит!»