Посетители харчевни прислушивались к их объяснению с нескрываемым злым любопытством. Назревал скандал.
Изо всей силы толкнув личность в грудь, он бросился к входной двери, выскочил в переулок, коротким ударом в подбородок свалил какого-то мужчину, преградившего дорогу, и побежал в темноту. Вслед неслись возбужденные крики.
Позднее, чуть отдышавшись в говорливом многолюдье бесплацкартного вагона, он ругательски ругал себя за паникерство. Следовало откупиться, сунуть этому бродяге червонец, свести разговор к шутке. Наконец, выйти с ним на улицу, разделаться без нежелательных свидетелей.
Но тогда, отчаянно петляя во мраке московских тупичков, подворотен и глухих переулочков, он и не подумал об этих возможностях. Страх парализовал его неистощимую изобретательность, которой он так гордился в душе. Страх глупый, унизительный, опустошающий. Нервная система явно отказывала.
В Смоленск скорый поезд прибывал на рассвете. Сразу идти по адресу корнета вряд ли было разумно. Сперва требовалось кое-что разведать, прояснить слегка обстановочку. Адрес достаточно старый, никем, в сущности, не проверенный. Мало ли какие перемены случаются за столько лет. Особенно с офицерами, активно участвовавшими в борьбе против большевиков.
До полдесятого он обретался на местном привозе. С жадной торопливостью набросился на горячие пирожки у мордастой торговки, принудив себя остановиться на шестом, выпил бутылку вкуснейшего топленого молока, купил хороших папирос.
Крикливая базарная толпа действовала на него умиротворяюще, вчерашние передряги начали казаться не столь серьезными.
В десять открылся киоск горсправки. Воспользоваться его услугами было удобнее всего. Имя и отчество корнета он знает, а возраст назовет приблизительно.
Корнет был чуточку моложе его, стало быть, девяносто второго или девяносто третьего года рождения. Уроженец Смоленска. Из потомственных почетных граждан, сын купца первой гильдии. Правда, об этом говорить не следовало.
Девица в киоске что-то слишком медленно заполняла форменный бланк. Кокетливо улыбалась, дурища, делала глазки, прельстившись, наверно, его заросшей помятой физиономией. В заключение со вздохом сообщила, что телефона у нее пока не установлено и справка будет готова лишь к двенадцати часам, никак не раньше.
Улыбаться в ответ он не стал, только глянул на девицу со значением. Одаривать девиц такими взглядами всегда было его любимым занятием.
Дальнейшая потеря времени на базаре не вызывалась необходимостью. В парикмахерской на улице Карла Маркса он высидел все мыслимые и немыслимые процедуры. Устроился поближе к окну, скосив глаз, наблюдал за улицей. От массажа и горячих компрессов неудержимо клонило в дремоту.
После парикмахерской долго гулял в безлюдном городском парке. Пробовал даже уснуть, забравшись в беседку над обрывом, но помешал свирепый, пронизывающий ветер.
Барышня из киоска встретила его сухо. Ни слова не сказав, выдала бумажку, из которой явствовало, что искомое лицо в городе Смоленске не числится и, следовательно, не жительствует. Вслед за тем барышня уткнулась в потрепанную книжонку, точно и не было утренних улыбочек.
Ему бы, дубине, оценить все надлежащим образом, сделать выводы. И внезапную сдержанность совслужащей, отнюдь не случайную. И истинное значение выданной ему бумажки. Оценить бы, не лезть на рожон, а бежать что есть духу, благо еще не пойман...
Все последующее было ужасно.
Не поверив официальной справке, он отправился разыскивать корнета. В чужом городе, среди подозрительно настроенных советских граждан. Расспрашивал каких-то женщин в очереди у магазина, ходил из адреса в адрес, все еще надеясь на информацию всеведущего генерала Глазенапа. Громко называл фамилию человека, ставшего у всех жителей города притчей во языцех. Короче говоря, вел себя несмышленышем, собственноручно копал свою могилу.
Старичок этот был, по-видимому, из «лишенцев», что в Советском Союзе означает лишение избирательных прав для определенной категории населения. В перелицованном из чиновничьей шинели потертом пальтишке, в черной широкополой шляпе. Осторожен, пуглив, каждую фразу процеживает сквозь зубы.