Задание есть задание, и никого не должно беспокоить, нравится оно исполнителю или совсем не нравится. В соответствии с инструкцией молодому товарищу полагалось тонко и психологически безошибочно разыграть перед курьером роль нижестоящего члена монархической офицерской организации. Помнить о законах гостеприимства, любезно угощать зарубежного коллегу водкой и с сочувственным выражением лица выслушивать несусветно пошлую антисоветчину, когда оплевываются и смешиваются с грязью все самые дорогие для тебя человеческие святыни. Даже поддакивать время от времени, понимающе кивая головой.
Мучительное было задание. До смерти хотелось сгрести в охапку этого захмелевшего самодовольного гуся, намять ему бока, призвать к порядку.
— Бешеный он какой-то, весь насквозь пропитан ненавистью, — жаловался молодой чекист, рассказывая Петру Адамовичу Карусю о своих наблюдениях. — Два у него револьвера на вооружении, бельгийский маузер и «стейер» прямого боя, совершенно новенький. За поясом охотничий кинжал, а в кармане маленькая зеленая склянка с плотно притертой пробочкой. Думаю, что в ней сильнодействующее ядовитое вещество. Очень он с ней осторожен, видно, и сам побаивается. Опасаюсь я, товарищ Карусь, не натворил бы у нас безобразий этот прохвост. Не вернее ли будет изолировать его от греха подальше?
— Нет, дорогой товарищ, не вернее, — покачал головой Петр Адамович и невольно усмехнулся, вспомнив чекистскую свою молодость: первые задания и ему казались тогда неслыханно трудными, почти невыполнимыми. — Изолировать курьера проще пареной репы. Выписал ордер на арест, посадил в одиночку и пиши обвинительное заключение. Большого ума для этого не требуется, а вот убежден ли ты, что не останешься в накладе?
— Затрудняюсь сказать, товарищ Карусь...
— Вот и я, брат, затрудняюсь, а действовать вслепую не в моем духе. Так что потерпи и старайся ничем себя не выдать. А безобразничать мы ему не разрешим. Ни в коем разе не должны разрешить. Иначе нас с тобой надо гнать отсюда за дармоедство...
— Еще я забыл доложить, товарищ Карусь: страшно он заботится о листовках своих, которые притащил в брезентовом мешке, Я, говорит, на горбу их пер, через болото, с опасностью для жизни, вы, говорит, с ними поаккуратнее...
— Учтем его просьбу, дорогой товарищ. С листовками все будет в полном ажуре...
Кутеповское послание, адресованное комбригу Зуеву, удалось быстро расшифровать. Послание в общем-то было ерундовское. С весьма наивным и глупо тенденциозным обзором международного положения, с требованиями всемерно ускорить активные действия. Другого от Кутепова и ждать нечего: этому подавай побольше смертей, шпионских сведений, кровавых «встрясок».
Наибольший интерес чекистов вызвала записочка от какой-то Пэгги, приложенная в качестве довеска к посланию. Открытый текст, тайнописи никакой не выявлено, а содержание темное, невразумительное, с загадочными намеками.
Комбриг Зуев долго и удивленно разглядывал эту записочку, усмехался в усы, снова и снова перечитывал.
— Жив курилка! — весело произнес Дмитрий Дмитриевич, возвращая записку. — В туманном Альбионе анекдотики свои рассказывает, англичан смешит...
— Пэгги — это псевдоним?
— Просто полковое прозвище. Для узкого офицерского круга, для разных застолиц и мальчишников. Был у нас такой типус. Малевич-Малевский его фамилия, Павел Николаевич, полковой адъютант. Редкостный балагур и сочинитель всякой похабщины. Вот его и окрестили на английский манер, не помню уж, по какому случаю, стали называть Пэгги. У вашего покорного слуги, между прочим, тоже имелось в полку свое прозвище...
— Какое же? Это любопытно.
— Царь зулусов, представьте. Ни больше и ни меньше.
— А в тексте записочки вы не усматриваете каких-либо несуразностей? Ошибки, допустим, намеренной или явного искажения общеизвестных фактов. Поглядите хорошенько, Дмитрий Дмитриевич, это чрезвычайно важно...
Комбриг Зуев задумался, снова перечитал странную записку.
— Есть тут, пожалуй, маленькая неточность. Видите, в конце написано: «Всегда с умилением вспоминаю твою застольную притчу о бургундском вине»?
— Притча эта не ваша?
— В том-то и фокус, что не моя. Павел Николаевич сам ее придумал и страшно этим гордился. При любом винопитии, а случались они у преображенцев частенько, любил с удовольствием повторять. Мол, кто бургундского не пьет, тот набитый болван, тот враг живота своего, тот достоин презрения истинных мужчин и так далее. Шутовская глупая побасенка, целиком в его характере. Удивляюсь, зачем было приписывать ее мне!