Местечко в жарко натопленном зале комвзвода облюбовал укромное — за отгораживающими от любопытных взоров чахлыми ресторанными пальмами, в дальнем уголочке.
Сациви, шашлычок по-карски и осетринку на вертеле заказывал с толком, не торопясь, как подобает истинному ценителю и знатоку восточной кухни. Надлежащим образом распорядившись и отослав официанта, вынул из жилетного кармана золотые часы, щелкнул массивной крышкой, чуть заметно скосив глаз в сторону входной двери.
Спустя десять минут в «Старый Тифлис» пожаловал новый гость. Это был высокий и слегка сутуловатый мужчина неопределенного возраста. В наглухо застегнутом морском кителе и в брюках, заправленных в дорогие фетровые бурки. Выправка у него была несомненно офицерская, военная.
Свободных мест в ресторанчике хватало, обеденная пора едва началась. Несмотря на это, новому гостю приглянулся столик за пальмами, занятый Василием Меркуловым. Учтиво попросив разрешения составить компанию, он уселся и подозвал официанта.
Чересчур оживленный разговор между случайными сотрапезниками показался бы, наверно, подозрительным. Да и не было, похоже, никакого разговора, кроме отдельных фраз и замечаний, которыми они вполголоса обменялись.
Первым отобедал Василий Меркулов. Щедро рассчитался с официантом, кивнул своему соседу на прощание и ушел из «Старого Тифлиса». Спустя полчаса после него, выпив черного кофе по-турецки, удалился и мужчина в фетровых бурках.
Пустяшный, казалось бы, эпизодик, совершенно незначительный. Мало ли кто и с кем оказывается порой в нежданном соседстве. На улице, в магазине, в кинематографе, за ресторанным столиком. Встретятся незнакомые люди, покалякают о разной ерунде и разойдутся, чтобы не увидеться больше никогда.
Но в оперативной практике пренебрегать нельзя и пустяками. Разберись прежде, установи что к чему с неопровержимой доподлинностью, а после можешь записывать в незаслуживающие внимания житейские мелочи. Только так, не иначе.
Для Петра Адамовича это странное застолье в «Старом Тифлисе» обернулось бессонной ночью, целиком ушедшей на кропотливое изучение архивных документов недавнего прошлого. Их было порядочно, этих документов. Кое-что они разъясняли, но, к сожалению, далеко не все.
Высокий представительный мужчина в фетровых бурках, пожелавший отобедать в обществе командира взвода, был Михаилом Михайловичем Старовойтовым. Из дворян Саратовской губернии, 1880 года рождения, профессиональный моряк, бывший капитан первого ранга. На царской яхте «Полярная звезда» служил когда-то старшим офицером.
Не было ничего удивительного в том, что Михаилом Михайловичем Старовойтовым, верным слугой старого режима, неоднократно интересовались на Гороховой.
Удивительно было другое. История кратковременных арестов и задержаний этого человека, как своеобразный послужной список эпохи, отражала пору чекистской молодости самого Петра Адамовича Каруся. И хоть не привелось ему лично встречаться со старшим офицером царской яхты — возились с ним другие сотрудники, — каждый из этих периодов помнился отчетливо, точно было это вчера.
Первый раз Старовойтова задержали и доставили на Гороховую весной 1919 года. Трудное было тогда времечко, смертельно опасное для завоеваний Октября. Армия Юденича черной тучей нависла над красным Питером, и в самом городе воспрянули духом подпольные силы контрреволюции. Петроградская Чека в ту памятную весеннюю пору осуществила массовые обыски в буржуазных кварталах города, а на помощь чекистам пришли многие тысячи добровольных помощников с заводов и фабрик.
Группа коммунистов Путиловского завода, которой было поручено обыскать квартиры буржуазии на Конногвардейском бульваре, нашла необходимым препроводить гражданина М. М. Старовойтова в Чека вместе с обнаруженной у него коллекцией холодного оружия.
Добросовестная щепетильность была в крови путиловских пролетариев, и они отдельным примечанием указали в составленном ими акте, что «вышеназванный гр-н Старовойтов в момент обыска вел себя вполне лояльно, изъятию оружия не препятствовал и даже, по доброй своей воле, никем к тому не принуждаемый, извлек из тайника принадлежавший лично ему офицерский кортик с золотой императорской монограммой».
Примечание дотошных помощников Чека, надо полагать, сослужило Михаилу Михайловичу Старовойтову добрую службу, и он без задержки был отпущен домой.