Высшей точкой лицейского взлета Сашеньки Путилова была хитрая юриспруденция, которой на старших курсах придавалось первейшее значение. Тут он был вне досягаемости для простых смертных, одинаково преуспевая и в церковном, и в международном праве, и в полицейском, и в уголовном.
Разбуди его ночью, задай вопросик с подковыркой, а он, глазом не моргнувши, отчеканит любую из статей толстенного Свода законов. Да еще возьмется комментировать, умненько ссылаясь на забытые богом и людьми разъяснения правительствующего Сената. Память у юнца просто умопомрачительная, феномен какой-то по части законов, запоминающая машина.
В октябре 1893 года, в годовой лицейский праздник, их рассадили по казенным каретам и неспешной трусцой повезли в Зимний дворец, на торжественную церемонию выпускного акта.
Все было согласно исстари заведенным правилам — и новенькие с серебряным шитьем мундиры, и долгое ожидание в огромном зале для приемов, и заученные напутственные фразы государя императора, произнесенные скучающим голосом, вроде бы нехотя. Лишь главного не было, самого желанного.
Исключительные дарования лучшего воспитанника курса остались без соответствующей оценки начальства. Всех аттестовали коллежскими асессорами, и ему присвоили тот же скромный чин. Это означало, что каждую ступеньку крутой служебной лестницы надобно одолевать на общих основаниях.
Влиятельных покровителей, способных замолвить словечко, у него не нашлось. Уж на что тупицей считали Ванечку Нарышкина, бездарь редкостная, буквально непроходимая, а добился назначения в канцелярию министра двора, поближе к пирогу. Его же, наиболее одаренного и многообещающего, запекли в министерство земледелия, в департамент по землеустроительным делам. Сиди в жарко натопленной приемной с широкими зеркальными окнами на Мариинскую площадь, разбирайся в бесчисленных ходатайствах.
Другой бы, наверно, возроптал на судьбу или хлопнул в сердцах дверью, надолго распрощавшись с хмурой, негостеприимной столицей. Александр Путилов не позволил себе и минутной слабости. Была бы голова на плечах — и в мелких чиновниках можно пробить себе дорогу.
Началась служба царю и отечеству. Восхождением к вершинам ее назвать нельзя, просто монотонные чиновничьи будни, в которых одна неделя схожа с другой, словно они родные сестры.
Но и будни имели свои малоприметные бугорочки, возвышавшие их над серой равниной обыденности. Сегодня, скажем, столоначальник милостиво похмыкал, одобрив черновик составленной тобой памятной записки для его превосходительства: мысли и соображения твои он выдаст за плод собственных раздумий, и это зачтется тебе в недалеком будущем, даром не пропадет. Завтра усердие и сообразительность скромного коллежского асессора будут одобрены самим директором департамента.
Москва и та не сразу строилась. На все требуется время и терпеливость, тем паче на карьеру. Важно, чтобы бугорочков этих прибавлялось в твоем послужном списке, чтобы во всякую минуту находиться на виду у власть имущих, оставаясь при этом на почтительном расстоянии, в готовой к услугам безвестности.
Жил он строго, по-монашески.
Записался в лицейский клуб, регулярно показывался в обществе, не упуская случая посетить места, где блистает вся чиновничья столица, а на заполночные холостяцкие пирушки однокурсников и сослуживцев и калачом его не заманишь. Отговорится, сославшись на тысячу причин, ни за что не пойдет. Лишняя трата энергии, бессмысленная суета.
Отец его, как и дед, скончался в одночасье от сердечного удара. В «Глубоком», окруженная приживалками и странницами, коротала дни изрядно состарившаяся матушка. Усиленно звала вернуться к тихим усадебным радостям, бросить казенную маету в дождливом Санкт-Петербурге, приискивала богатых невест.
Радости тихого помещичьего существования казались ему теперь идиллической чепухой для ограниченных натур. В семье никто больше не вспоминал вещие дедовы слова, сказанные при его рождении, забыли их с годами. А он помнил дедово пророчество, он всерьез собирался достигнуть славы и известности. Не цезаревой, разумеется, всяк сверчок должен знать свой шесток, — но достаточно громкой и высокой.
К тридцати годам, менее чем за десять лет службы в столице, Александр Сергеевич Путилов стал надворным советником.