Строили они баррикады на Петергофском шоссе, неподалеку от завода, принадлежавшего двоюродному его братцу Александру Ивановичу Путилову, известному миллионщику. Глянул бы кто со стороны, быть может и удивился бы столь знаменательному совпадению исторических обстоятельств. Правда, философствовать тут было некому да и некогда — все таскали тяжелые мешки с песком. Таскал и сопровождавший их субъект с маузером.
— Буржуй ты видать отменный, а совесть не совсем потеряна, — одобрил он тайного советника, когда в баррикадах не стало надобности. — Мозоль колупать не советую, она затвердеет. И на память тебе останется. Гордиться ею будешь. Прощевай пока, господин хороший, извини, коли невзначай обидели...
Таким вот идиллическим образом закончилось личное его общение с грозной Чрезвычайкой. И потому только, что вел себя благоразумно, с пониманием психологии этих людей.
Время между тем продолжало свой неумолимый бег.
Под стенами Петрограда растрепали чересчур самонадеянного генерала Юденича, в Иркутске расстрелян был адмирал Колчак. Крушением закончилась и добровольческая эпопея на Юге, битые вояки барона Врангеля кормили вшей в галлиполийском лагере. Большевистский эксперимент, судя по многим признакам, затягивался на долгие годы.
Введение новой экономической политики не обрадовало Александра Сергеевича. Бурное ликование некоторых своих друзей, вообразивших, будто начинается постепенный возврат к старому, он считал очередным заблуждением.
Совсем не о бессилии кремлевских правителей говорило это новшество в политике. Скорее, о мудрой предусмотрительности, об умении проницательно заглядывать в будущее. Расчистив себе дорогу, большевики двинутся вперед, и тогда их будет еще трудней остановить.
Словом, как ни прикинь, а получалось, что прав он был в своем споре с Марковым 2-м.
Диктатура пролетариата — штука серьезная, и опровергать ее надо умеючи, менее всего рассчитывая на перерождение новой власти. Ее надо расшатывать, эту железную диктатуру взбунтовавшейся черни. Методично, каждодневно, с упорством крота, который делает свое дело, не будучи заметным на поверхности земли. Расшатывать всеми доступными способами, не гнушаться любой черновой работы, потому что это единственный путь к ее крушению.
Кредо свое он выложил Николаю Евгеньевичу еще в ноябре 1918 года, когда Марков 2-й собрался бежать за границу. Знакомы они были с давних пор, еще до избрания этого бойкого инженера в депутаты Государственной думы от Курской губернии и до скандальной его известности в качестве лидера «Союза русского народа». Питали друг к другу невысказанные симпатии, хотя встречались редко, от случая к случаю.
Всю весну и почти все лето 1918 года Николай Евгеньевич целиком посвятил лихорадочной деятельности спасителя царского семейства.
Создал в Петрограде тайные офицерские отряды, засылал своих лазутчиков в Екатеринбург и Тобольск, где содержали под стражей бывшего российского самодержца, сам ездил в Вологду, пытаясь заручиться поддержкой дипломатических миссий Франции и Англии.
Хлопот и конспиративной возни было сверх меры, а кончилось все полным фиаско. Большевики не захотели дожидаться спасителей Николая Романова — расстреляли всю царскую семью.
Бежать вместе с Николаем Евгеньевичем он отказался наотрез. И более или менее откровенно высказал свои соображения по сему вопросу.
Сильная добровольческая армия, сколачиваемая на Юге из офицерства, — это хорошо. Прямое военное вмешательство западных держав — еще лучше. Но при этом не следует забывать об активизации в тылу большевиков, в их жизненно важных центрах. Питер — как раз такой оплот большевизма, не зря его называют в газетах колыбелью Октября, и работа здесь имеет колоссальное практическое значение. Иначе говоря, пусть бегут за границу другие, счастливого им пути. Лично он остается в Петрограде.
— Для чего? — нетерпеливо перебил Николай Евгеньевич. — Ты же сам видишь, работа здесь бессмысленна. Стало быть, ради геройской смерти в застенках Чрезвычайки? Нет уж, сударь мой, благодарствую! Я лично предпочитаю собственными руками расстреливать красную сволочь...
— Люди живут всюду, — возразил он. — Живут, приспосабливаются, помаленьку работают. Что же касается застенков, то не все ли равно, где умирать? К тому же разговоры о всемогуществе чекистов кажутся мне преувеличенными. У них есть успехи, но и на старуху бывает проруха...
— Пока ты ищешь ее, эту проруху, они тебя сцапают, как бывшего сановника империи, и в два счета поставят к стенке... Один в поле не воин, не нами это придумано...