— Во-первых, дорогой мой, и один кое-что способен сделать, а во-вторых, найдутся и у нас надежные бойцы, сколько угодно их в городе. Сигнала ждут, настоящего дела...
— Вместе с надежными войдет в твой дом Иуда Искариот, — предсказал Марков 2-й. — Непременно войдет, я нашу публику изучил. И тридцати сребреников просить не будет, продаст по дешевке...
Договориться им было невозможно, поскольку стояли они на позициях диаметрально противоположных. Николай Евгеньевич был раздосадован крахом своих честолюбивых планов, напуган газетными сообщениями о суровых приговорах Чрезвычайной Комиссии, любой ценой ему хотелось вырваться из Петрограда. В ответ он упорно отстаивал свою точку зрения.
А искушение было заманчивым. Проводник у Николая Евгеньевича отличный, из парголовских контрабандистов, знающих границу вдоль и поперек. С головы берет дороговато, по три тысячи рублей думскими, но зато переводит безошибочно. Всего сутки мучений, страхов, физической усталости, и можно плевать на Гороховую. Но что бы, спрашивается, он делал там, в эмиграции, где и без него достаточно громких имен? И что бы он там значил?
Марков 2-й рассчитывал поскорее добраться до Парижа, откровенно похваляясь своими планами. В захолустном Гельсингфорсе ему делать нечего, надо повидать членов Высшего монархического совета, информировать их о здешней обстановке. Судьбы России ныне решаются в Париже, туда он и держит путь.
Поездка Николая Евгеньевича в этом смысле представляла кое-какой интерес. Было бы глупо не воспользоваться удобной оказией, и он ловко направил разговор в нужное русло.
Кроме поклонов знакомым, уважаемый Николай Евгеньевич должен передать кому следует несколько маленьких правил, совершенно обязательных на будущее. Прежде всего, никто из эмигрантов и ни при каких условиях не должен обращаться лично к нему, к Александру Сергеевичу Путилову. Ни письменно, ни путем присылки курьеров.
В Петрограде нет тайного советника Путилова, есть тут некто по фамилии Герасименко. К этому Герасименко и надлежит впредь обращаться, адресуясь, понятно, не на Басков переулок, а по одному из нижеследующих адресов. Записывать их нельзя, придется запомнить. Да, да, в целях осторожности, ибо запись может попасть в руки врага.
Расстались они почти по-родственному. Напоследок Марков 2-й с привычным красноречием думского говоруна расхваливал его за мужество и патриотическую верность долгу. Поручения все обещал выполнить аккуратно.
Спустя несколько месяцев Александр Сергеевич вычитал из «Петроградской правды» о сборище монархических лидеров в Париже, в фешенебельном отеле «Мажестик», где с речью, как сообщала газета, «выступал удравший из Советской России известный мракобес и реакционер Марков 2-й».
Известие это было обнадеживающим: просьбы его, выходит, переданы кому положено, и впредь можно не опасаться неожиданного подвоха со стороны эмигрантов. Пусть ищут чекисты мифического Герасименко, не так-то скоро найдут.
Созданная им трехступенчатая система связи с заграничным центром была сложной и не совсем удобной. Куда проще адресованную тебе корреспонденцию получать без промежуточных инстанций, но тогда и риск многократно увеличится. На Гороховой неплохие контрразведчики, пренебрегать их опытом опасно.
В Герасименках он числился недолго, менее года. Контакты с Высшим монархическим советом наладились устойчивые. Приезжали к нему курьеры, с которыми занимались другие люди, а он их и в глаза не видел. Приходили шифрованные письма и посылки с литературой. Система действовала без осечек, но предусмотрительность никогда не бывает чрезмерной.
Вскоре он сделался доктором Рабиновичем, благо настоящий доктор Рабинович, специалист по венерическим и кожным болезням, практиковал неподалеку от Баскова переулка, ни сном ни духом не ведая, что имя его пущено в международный оборот. Затем корреспонденция из Парижа начала доставляться для Ивана Ивановича Иванова, личности и вовсе бесформенной, как бы лишенной свойственных человеку индивидуальных черт: в городе насчитывалось более сотни Иванов Ивановичей Ивановых.
Конспирация была необходима, без нее ничего не добьешься. Но еще сильнее занимала его мысль об ответных ударах. Возникнув однажды, эта мысль с каждым днем делалась все более неотступной, поглощая бездну духовных сил. Чем бы он ни занимался, рано или поздно приходил к ней, потому что и самые изощренные конспиративные уловки в его положении не были решением вопроса. Если хочешь уцелеть — непременно противоборствуй и, по возможности, давай сдачи чекистам. Иначе тебя сомнут, как смяли многих других.