Расследовалось тогда дело крупной шайки контрабандистов, состоявшей по преимуществу из парголовских жителей. Сложнейшее было дело, очень уж запутанное, многослойное, и собственно контрабандистские художества шайки тесно переплетались в нем с платными услугами некоей иностранной разведке, с шпионажем и тайными складами оружия.
Иван Корнеев, молодой вихрастый парень, на фоне заматерелых нарушителей границы казался белой вороной. Не юлил на допросах, не сочинял небылиц, охотно раскаивался в содеянном. И в довершение всего, горько рыдая, поведал о тяжелой семейной трагедии, толкнувшей его в объятия контрабандистов.
Нет, не корысть им руководила, не стремление заработать бешеную деньгу на пестрых заграничных тряпках, столь любимых модницами. Причина у него, как он думает, заслуживающая уважения. Право нарушать границу она, разумеется, не дает, это ясно каждому, но выслушать его должны хотя бы с сочувствием.
Старший брат Ивана Корнеева был красногвардейцем с «Нового Лесснера», активным борцом за народное счастье. Кровавые опричники генерала Маннергейма зверски убили его в сосновом бору на окраине города Лахти. Вместе с братом мученическую смерть приняли сотни таких же рабочих петроградских парней, в лесу все они и закопаны карателями.
Страшно хотелось ему побывать на братовой могиле, из-за этого он связался с шайкой. Могилу, к счастью, разыскал, молча склонил перед ней голову. Нарушать границу впредь не собирается, а за ошибку свою готов ответить вполне.
Исповедь эта растрогала Печатника. Осуждая себя за черствость, он еще подумал тогда, что сам-то небось не выберется навестить могилу брата.
Не нужно для этого записываться в контрабандисты, садись в поезд, езжай до Гомеля. В том белорусском городе, в сквере перед гостиницей «Савой», могила председателя уездной Чрезвычайной Комиссии Ивана Ланге и других гомельских партийцев. Высится над ней, как писали ему белорусские товарищи, скромный обелиск из серого камня, а на обелиске простая надпись: «Коммунарам, павшим смертью храбрых в борьбе с контрреволюцией».
О гибели своего любимого брата Александр Иванович узнал с опозданием, спустя два с лишним года.
Приехал в Россию из опостылевшей эмиграции и с места в карьер, не повидав никого из близких, окунулся в кипящий водоворот бурных революционных страстей 1917 года.
Стаскивал с трибун лживых эмиссаров Временного правительства, призывающих к войне до победного конца, партизанил в сибирской тайге, помогал раскрыть и ликвидировать крупный заговор омской буржуазии, валялся в злом сыпняке. Много было в ту горячую пору дел у бойцов революции, и смерть стерегла на каждом шагу, как подкараулила она Ивана Ланге.
Гомельская драма разыгралась ранней весной 1919 года. В феврале на Гомельщине повсеместно победила Советская власть, а в конце марта в город ворвалась на рассвете банда осатаневших белогвардейцев. Гостиница «Савой», где размещался ревком и другие советские организации, была осаждена. Защитники ее геройски держались целые сутки. Из Минска, Бобруйска, Унечи и других мест спешила к ним подмога, опоздавшая всего на несколько часов. Ивана Ланге и его боевых товарищей казнили после мучительных пыток и издевательств.
Печатник обо всем этом узнал на Гороховой, когда запрягся в нелегкую чекистскую упряжку. И однажды, как бы в наглядное подтверждение библейской заповеди о неотвратимости возмездия, получил возможность глянуть на убийцу своего брата.
Это был чистенький бледнолицый офицерик, из тех, что озверели и полностью утратили человеческий облик, лишившись родовых своих усадеб. Гуманитарий с университетским образованием, тонкий ценитель живописи и поэзии.
Людоедски жестокие расправы в Гомеле были лишь эпизодом в длиннющем списке злодейств этого благовоспитанного душегуба. Да и попался он, кстати, будучи наемным сотрудником английской секретной службы. Сперва пробовал хорохориться, изображать нечто высокоидейное, а умереть по-мужски характера не хватило. Закатил напоследок омерзительную сцену, горестно оплакивал драгоценную свою жизнь. От хлюпиков такого сорта надолго портилось настроение.
Правдивость Ивана Корнеева тогда проверяли. Брат его и впрямь числился в списках расстрелянных белофиннами питерских красногвардейцев. Замечательный был партиец, убежденный революционер с Выборгской стороны.
Проверку всего остального Печатник счел излишней формальностью и теперь, узнав о парголовском свидании полковника Рихтера со старым своим знакомым, чувствовал себя невольным соучастником кощунства.