Для связи с параллельно действующей в Ленинграде организацией монархистов был прислан из Кобурга пароль. Михаила Михайловича Старовойтова должны были остановить на субботнем спектакле в фойе театра оперетты. Кто именно — не сообщалось. Пароль: «Мы с вами кажется встречались в 1917 году?». Ответ: «Нет, в 1917 году я жил безвыездно в Балаклаве».
В период навигации ему было нелегко высвобождать субботние вечера для посещения театра, но он старался и регулярно бывал в оперетке, дожидаясь условленной встречи.
Остановил его в фойе театра молодой энергичный мужчина. Сухощавый, смуглолицый, с властными манерами. Себя назвал просто Мишелем, фамилию не открыл. Позднее они встречались с ним много раз, всегда в новых местах, по его выбору.
О свидании на Кузнечном рынке также было заранее условлено с Мишелем. Он же рекомендовал и простенькую комбинацию с хозяйственными сумками. Сказал, что способ это проверенный и сравнительно безопасный.
Из пяти изображений молодых мужчин, предъявленных для опознания, Михаил Михайлович Старовойтов уверенно выбрал фотографию «смуглолицего в клетчатом пальто».
— Вот это и есть Мишель... Этого человека я узнаю среди тысячи людей.
В следующем пятке находилось изображение тайного советника Путилова. Резидент «кирилловцев» долго рассматривал каждую из предложенных фотографий, припоминал, а потом заявил, что никого из указанных лиц не знает. Контакты его с подпольной организацией лицеистов замыкались на Михаиле Владимировиче Шильдере. Так, по-видимому, было безопаснее.
На Шильдере замыкалась и вся филерская деятельность лицеистов. Он единолично распоряжался ищейками, бегавшими по следам Афанасия Павловича Хрулева. Следовало предполагать, что и другие деликатные операции лицейского подполья находились в его ведении, поскольку был он у тайного советника чем-то вроде начальника штаба.
Прежде чем установить это, Печатник много часов проканителился с Алексеем Александровичем Рихтером.
Осложнялось все заметной туповатостью бывшего полковника императорской лейб-гвардии. В общем, нечто напоминающее грибоедовского Скалозуба, хотя последний в филерах и не хаживал. Чрезмерным интеллектом отнюдь не обременен. Соображает с характерной заторможенностью прирожденного кретина, тугодумен, педантичен, медлителен. Внушили ему веру в спасительную силу всеотрицания, вот и отпирается напропалую, без царя в голове.
— Ладно, пусть будет по-вашему, Алексей Александрович! — сказал Печатник тоном отчаявшегося человека. — Согласимся, что Путилова вы действительно не имели чести знать и возле Аничкова моста с ним отроду не встречались...
— Так точно, не знаю его и не встречался.
— Предположим также, что и в Парголово ездили с единственным намерением найти своего приятеля по Семеновскому полку, хотя фамилию его запамятовали...
— Так точно, запамятовал, гражданин начальник! Томлюсь в тюрьме совершенно безвинно, лью горькие слезы. Помилосердствуйте, ради христа, войдите в мое положение...
— Безвинно, говорите? Скромничать изволите, Алексей Александрович! Впрочем, согласен с вами, пустяки эти вроде свидания с Путиловым и поездки в Парголово мы действительно отбросим в сторону. Судить вас придется за другое...
— Судить? Меня? За что же, гражданин начальник?
— За ваши подвиги при подавлении вооруженного восстания в Москве, Рихтер. Надеюсь, припоминаете, когда это было? В 1905 году, в декабре месяце, на Пресне. Садитесь, пожалуйста, вот за этот столик и опишите все по порядку: сколько человек вами расстреляно без суда и следствия, на каких улицах, за какие провинности. Следствию важны ваши собственноручные показания...
Надо было видеть в эту минуту физиономию бравого карателя из гвардейцев. Длинное лошадиное лицо полковника вытянулось еще более, нижняя челюсть отвисла.
— Я не расстреливал! Это какое-то недоразумение, гражданин начальник!
— Расстреливали! — жестко произнес Печатник. — Лично расстреливали, из своего офицерского браунинга. Кроме того, усердствовали по вашему приказу солдаты. Третья рота семеновцев, которой вы тогда командовали, особо отличилась на Прохоровской мануфактуре, у Горбатого моста...
— Это ошибка... Я никого не убивал...
— Нет, не ошибка! Вы что же, Алексей Александрович, вообразили, что память у нас коротка? Минуло, дескать, двадцать годков, и все давно забыто? Ошибаетесь! Сохранены в архивах соответствующие документы, живы-здоровы свидетели ваших злодейств...