— Почему у вас зашел разговор об Угренинове?
— Иннокентий, как я уже докладывал, был малость не в себе. Шагал рядом со мной и громко рассуждал на всякие отвлеченные темы. Об Угренинове он заговорил внезапно, без всякого повода. Сказал, что это настоящий мужчина, рыцарь своей идеи и умер по-человечески, не пискнув. Я спросил — кто это такой, но Иннокентий промолчал, не ответил. Потом велел мне запомнить эту фамилию. Хорошая, говорит, русская фамилия, не то что какой-то Шильдер...
— Что еще он говорил?
— Самого себя ругал нещадным образом. Я, говорит, тупоумный кретин, который по собственной охоте влез в кучу с дерьмом... И меня ругал, но больше всего почему-то Шильдера. Еще он сказал, что скоро со всем этим дерьмом покончит...
— Вы донесли Шильдеру об этом разговоре?
— Донес, гражданин следователь, о чем весьма сожалею. Правда, в подробности не вникал, рассказал лишь в общих чертах.
— Очень мило, Забудский. И после этого вы еще пытаетесь доказать следствию, что не убивали Замятина. Ведь донос ваш был и смертным приговором, разве вам это непонятно? Ну хорошо, поговорим о другом. Скажите, какой у вас был кодовый номер для письменных донесений?
— Мне было велено подписываться цифрой 440...
— А Замятин имел номер?
— Кажется, имел и он, хотя точно сказать затрудняюсь. Кажется, у него был номер 333...
Вот так все становилось на свои места. Тайный советник Путилов еще воображал, что созданная им круговая порука действует безотказно, что заповеди его стали нерушимым законом лицейского подворья, а следствие уже раскрыло многие секреты созданной им организации.
Допрос Ивана Корнеева, старого знакомца Печатника, помог уточнять многие существенные детали.
Похоже было, что парголовская линия связи использовалась лишь в крайних обстоятельствах. Курьером на ней раза три или четыре ходил рослый молодой мужчина в болотных сапогах и в брезентовом дождевике.
Из Парголова на подводе они доезжали до Агалатова, якобы к родственникам Ивана Корнеева, а оттуда по заболоченным лесным тропкам пробирались на финскую территорию.
Около Териок, на лесной мызе, принадлежавшей богатому судовладельцу из Гельсингфорса, курьера всегда ждали какие-то люди. Обратно он возвращался дня через три, за услуги платил в Ленинграде. В последний раз — это было в мае 1924 года — курьер вернулся раньше назначенного срока. Не то заболел, не то струсил, понять было трудно.
В предъявленном ему изображении Иннокентия Иннокентьевича Замятина контрабандист опознал курьера. И опять, конечно, слезно каялся на допросах, опять хотел убедить следователя, что до конца понял допущенную им ошибку и впредь обещает жить честно, не поддаваясь соблазнам легкой наживы.
Слушали Ивана Корнеева вежливо, но веры фальшивым клятвам не давали. Запоздалое раскаянье человека, предавшего память своего брата-героя, дешево стоит, веры ему нет.
Важно было побыстрее установить, как удалось тайному советнику обречь на мученическую смерть Константина Угренинова. И кое-что другое, все еще не разгаданное до конца, было чрезвычайно важным, требующим немедленного ответа.
...В гостинице «Баярд» (это неподалеку от фривольного театрика Фоли-Бержер) меня разыскал мужчина среднего возраста, с английскими усиками, опрятно одетый, весьма и весьма самоуверенный. Назвался полковником Зайцевым, Сергеем Антоновичем. В офицерском союзе (РОВС), по его словам, ведает каким-то отделом или управлением.
С самого начала разговора пробовал выпытать цель моего приезда в Париж, ссылаясь при этом на отсутствие генерала. Откровенничать с ним я, естественно, воздержался. Уезжая, Сергей Антонович пообещал, что встреча состоится в ближайшее время, что ограниченные сроки моей командировки они принимают во внимание.
На следующий день никакого телефонного звонка не последовало. Пообедав в дешевом ресторанчике на Итальянском бульваре, я отправился бродить по городу.
Слежку обнаружил на Елисейских полях, близ плац Конкорд. Велась она, как полагаю, не очень умелыми людьми, почти в открытую. Виду я не подал, прогулку свою продолжил как ни в чем не бывало, изображая любопытствующего путешественника.
Портье гостиницы, куда я вернулся в восьмом часу вечера, вручил мне конверт с запиской. Генерал сообщал, что ждет меня ровно в десять утра у себя дома, на рю Дюрбиго. Записка была без подписи, но почерк я узнал. Согласно инструкции записка мной уничтожена.