Речь шла, таким образом, о серьезной диверсии, угрожающей финансовому могуществу нашего государства.
ГПУ были предприняты строгие меры, но задержать распространителей фальшивок долгое время не удавалось.
2
Из Ориентировки за 14 октября 1928 года:
«Начиная с середины сентября, а также в октябре наблюдаются многочисленные факты появления фальшивых червонцев в Ленинграде и близлежащих местностях. По наружному виду подделки мало чем отличны от настоящих денег, что затрудняет их распознавание и выявление преступников.
Банковские билеты достоинством в один червонец (нами зарегистрированы серии НУ, НН, ОЗ, ЗР, БН, ПН) изготовлены литографским способом на достаточно качественной плотной бумаге и с должными водяными знаками.
Главные признаки фальшивости: общее очертание букв печатного текста несколько бледнее нормы, также несколько бледнее обычного правая и левая розетки, причем в левой розетке, в вензеле «РСФСР», грубо очерчена теневая сторона.
Следует при этом помнить, что на некоторых билетах розетка с вензелем исполнена несравненно лучше и почти ничем не отличается от настоящей.
Есть основания предполагать, что фальшивые банковские билеты крупными партиями засылаются на территорию СССР зарубежными монархическими организациями, действующими в контакте с английской секретной службой Интеллидженс сервис. Установлено, что к этой авантюре белогвардейцев причастна военизированная антисоветская организация быв. великого князя Кирилла Владимировича «Корпус офицеров императорской армии и флота».
Цель этой вражеской диверсии помимо расстройства экономической мощи СССР заключается также в финансировании подпольной агентуры «кирилловцев».
Настоящее сообщается для сведения и принятия соответствующих оперативных мер. Подробные указания по данному вопросу будут переданы в ближайшие дни.
Полномочный представитель ОГПУ в ЛВО
3
Выходцами из России в криминальном бюро вольного города Данцига ведал инспектор Герхард Штраус.
Это был немолодой, внешне медлительный, чуточку старомодный чиновник, обремененный многочисленным семейством и несколько устаревшими понятиями о служебном долге. Инспектор полиции Герхард Штраус считал, к примеру, что никакая сила на свете не в состоянии заставить его черное называть белым, что зло рано или поздно отступает перед силами добра и что за любым преступлением, независимо от побудительных мотивов, руководивших преступником, непременно восследует законное возмездие. Более молодые сотрудники криминального бюро исподтишка посмеивались над его взглядами.
Возню с русскими эмигрантами, составлявшими в Данциге довольно пеструю и скандалезную колонию, начальство всучило инспектору Штраусу помимо его желания.
Решающим при этом явилось, должно быть, то обстоятельство, что знал он русский язык, выучившись ему когда-то в Самарской губернии, где лет десять прослужил смолоду в скромной должности помощника землеустроителя губернской земской управы.
Правда, русские люди, которых узнал он и полюбил в ту далекую пору, были совсем иные, на здешних эмигрантов непохожие. У тех, у самарских, были добрые, приветливые лица и широкие характеры. По воскресеньям они пели грустные, хватающие за сердце песни, чем-то схожие с русской красавицей Волгой.
А эти... Черт бы их побрал совсем, всех этих наглецов и высокомерных задавак, вообразивших, будто рабочие и крестьяне новой России ждут не дождутся их триумфального возвращения на родину!
Иначе говоря, хлопот и всяческих неприятностей с эмигрантами из России у инспектора хватало. Были среди них, разумеется, честные горемыки, волею судеб оторванные от родной почвы и по-человечески глубоко переживающие свое несчастье. Но имелись и беззастенчивые карточные шулера, и содержательницы тайных притонов разврата с несовершеннолетними наложницами, и ловкие пройдохи-аферисты, способные устраивать умопомрачительные мошенничества. Возни с этой публикой было вдоволь.
Наиболее отвратительной частью русской колонии, по твердому убеждению инспектора, следовало считать ее влиятельную руководящую верхушку во главе с генералом Глазенапом.
Карточного шулера, как правило, изобличали в употреблении крапленой колоды и слегка помятого, с внушительными синяками на морде, волокли в полицию. Шулер, конечно, плакался при допросе, униженно вымаливал себе снисхождение властей, норовя при этом поэффектнее рухнуть на колени перед многоуважаемым и высокочтимым инспектором криминального бюро.