Кофе готов и, когда я захожу с ним в комнату, Отынь говорит:
— Сын мой, соберись с мыслями!
Чтобы собраться, я должен импровизировать, поэтому выключаю «Rolling Stones» и сажусь за старый добрый «Блютнер».
Глубокий тон в контроктаве, нажимаю и держу педаль… только один звук… дун… дун… долго…
Лелде не выдерживает, распахивает окно и выбрасывает сигарету.
— Это что, проспект Сигулды? — спрашивает она.
— Нет, улица Порука… Ну и вопросы у тебя дурацкие!
Когда импровизируешь, включается комплекс спинного мозга, правда, это или нет, не знаю, но я могу не задумываясь сказать: которая главная партия, которая побочная. Решения ворочаются как змеи, тщатся сбросить старую кожу, но не могут…
— Нужно ехать! — говорит Отынь и встает. — Бас-гитара здесь, как с деньгами?
— О деньгах нечего и говорить, нету!
— У меня есть тридцать семь рублей пятьдесят копеек! — после долгого копания в расшитом бисером кошельке объявляет Лелде. (Ну и видик у нее! Макси-платье со всевозможными висюльками на подоле, босые ноги, волосы распущены. Потрясная девица!)
В кустах за окном показывается костлявая рука. Выныривает косматый чуб и вслед за ним черная бородка.
— Пич, как на горизонте? Чисто?
Это Пинкулис. Он боится папы. Всегда проверяет, нет ли в коридоре профессора.
— Чисто. Заходи!
Пинкулис влезает в окно. Он на удивление трезв.
— Художник Екаб Пинкулис собственной персоной, — говорит он с поклоном.
Оригинальный мужик, превосходный художник, но безнадежно травмированный человек. Страдает комплексом обид. Раньше, когда выставочное жюри постоянно отвергало его сверхсмелые полотна, Пинкулис чувствовал себя великолепно. Вкушал сладкую славу непризнанного гения, устраивал в моих комнатах «частные» выставки, заносился сверх всякой меры. Теперь же, когда его признали и разрешают свободно выставляться, оказалось: молодые куда модней, абстрактней и смелей его. Пинкулис обмяк, как проколотый воздушный шар. Мне его жаль, он действительно большой художник. Теперь он включился в борьбу молодых смельчаков за поп-музыку. Никто не ведает, как ему удалось опубликовать гневную статью против Бетховенов и ему подобных. Пинкулис в ней предрекал наступление эры бигбита и превозносил «Риторнел». С этого шага он снова сделался главой и теоретиком рижского авангарда, получил десятки уничтожающих ответных статей, но стоит скалой за наши идеалы. Должен признаться, что, несмотря на его человеческие слабости, я Пинкулиса очень люблю. Об искусстве он, правда, говорит только парадоксами, причем городит их в шесть этажей, зато картины его — блеск, это признают все. Из упрямства он нигде больше не выставляется…
— Так! — цедит Пинкулис. — Ликвидированы? Руки в кандалах? Во рту кляп?!!
— Каждый может погореть, кто первый раз с трубкой на крыше сидит, — говорит Отынь. — Прикажешь демонстрацию устроить, консерваторию поджечь?
— Не время шутить! — грозно осаживает его Пинкулис. — Вы должны поехать на фестиваль, и баста!
— Никак, ты оплатишь дорожные расходы?
— Не исключено… Отынь, за сколько ты можешь их толкнуть? — Пинкулис показывает на стену, где висят два подаренных им натюрморта.
— Сегодня я ничего не могу толкнуть. Нужно ехать немедленно или никогда.
— На поезде или самолете нам нельзя, — вставляю я. — Лелде в списке разыскиваемых лиц. Отец наверняка уже заявил в милицию.
— Скверная история!
— Гм, да…
Так мы просидели до полуночи, голова к голове. Затем Пинкулис пожелал нам попутного ветра и удалился, а мы трое немножко вздремнули. Жребий брошен: смелому принадлежит мир!
Рано утром мы вышли к месту сбора на Баусском шоссе. В джинсах, увешанные инструментами. Было прохладно. Лелде тряслась, она была босиком и мерзла. После недолгого ожидания нас подобрали две «Колхиды», они-де едут в Минск.
— Это в ту сторону, куда нам надо? — озабоченно спрашивает Лелде.
— Как можно задавать такие глупые вопросы, ты что, совсем географию не учила? — сердится Отынь.
Вскоре нам захотелось есть: мы как-то не подумали, что нужно взять с собой хотя бы кусок хлеба. Шоферы торопились и у магазинов, где можно было бы чего-нибудь купить, не останавливались. Поэтому в Минске мы первым делом пошли на станцию и как следует заправились. Лелде потом нам поставила бутылку шампанского и «Мишек на севере». Восторг был полный: мы свободны, и старики уже не в силах помешать, руки не достают. И посему нечего жмотничать, дальше едем на поезде!