-Что это? Разве не тревога? –спросил Сургучев.
-Это у нас так конец рабочего дня обозначается. –сказала Лена, улыбаясь. –Что же Вы, ночной сторож, а не знаете. Не слышали ни разу?
-Ночью - ни разу. -Сургучев закрыл окно и вернулся на своё новое рабочее место. – Помяла меня жизнь основательно. Вот и дергаюсь. Ладно. Как поётся в народной песне, «прогудело три гудочка, народ с фабрики валит.». Не успел освоиться на новом месте, а уже пора уходить. Вас, Лена, подбросить до дома? Я на машине.
-Было бы здорово. Если Вас не затруднит. - согласилась Лена.
-Наверное, такой красивой девушке на улице проходу не дают. Красавицы должны ездить в машинах. Лучше, в бронированных.
-У Вас бронированная? Вы, наверное, в прошлом были большим знатоком женской красоты?
-Почему в прошлом? Что, виден возраст? Никак не могу привыкнуть. Всё кажется, что по-прежнему молод и никто не замечает и не догадывается, что мне за 70. Но, оказывается, все всё замечают. И узнаёшь об этом в самый неподходящий момент.
Они вышли во двор, и Сургучев подвел Лену к своей машине. Это была самая дорогая машина на парковке.
-Вы хорошо сохранились для своих лет. –сказала Лена, усаживаясь спереди на пассажирское место.
-Вот именно, сохранился. Как старое мясо в морозилке. Но и это приятно услышать. Природу не обманешь, как не старайся. –Сургучев сел за руль, завел двигатель и лихо вырулил дугой задним ходом со стоянки на проезжую часть.
-Почему не обманешь? Иногда удаётся. – Лена взглянула на своё лицо в отражении на стекле. - Какая у Вас хорошая машина. Предупреждаю, главбух патологически завистлив, а машины у него нет. Делайте выводы.
-Я уже сделал. Там всё на поверхности. Пустой тщеславный тип. И, как мне показалось, посредственный специалист.
-Согласна. Посредственный. Он ещё бабник и обманщик. А почему Вы с двумя высшими образованиями работаете сторожем?
-У меня судимость. – сказал Сургучев, въезжая в темный безлюдный двор.
-Вы кого-то убили?
-Почему сразу убил? Я цеховик. Ещё в советские времена посадили. А в тюрьме, одно за другое, дисциплинарные взыскания, то да сё. Вообщем, намотал себе ещё срок. Вышел ровно в двухтысячном.
-Сейчас судимость не помеха. Многие уголовники во власти.
-Кому не помеха, а кому –помеха. Зависит от связей, от друзей. У меня никого не осталось. Один.
-Цеховик? Мне всегда было интересно, как жили предприимчивые люди Вашего склада характера в СССР. Можете рассказать свою историю?
-Мою историю за 5 минут не рассказать.
-А поднимался ко мне. Посидим, чаю попьём. Всегда хотелось из первых рук узнать, из первых уст услышать, как в СССР жилось предпринимателям. Мама одно рассказывала, в книжках и кино – другое.
-Думаете, что если я старик, то Вы в безопасности? -усмехнулся Сургучев. –Вы стариков не знаете. Опаснейший народец! Опытнейший. Тем более с уголовным прошлым.
-Но Вы обо мне тоже мало что знаете.
-Тоже сидели? Нет. Не может быть. Не похоже. –Сургучев, прищурясь, взглянул на Лену. - Молода ещё. Если только в колонии для несовершеннолетних.
-Нет, я не судима.
-Не суди и не судим будешь. Хорошо. Приглашение принимаю, но не сегодня. Что-то неважно себя чувствую. Знаете, тюрьма не санаторий. Здоровье не укрепляет. Куда не ткни –всё испортили. И надпочечники застудил, и сердце надорвал, и печень отбили, и кишечник почти не работает. Это я так, внешне держусь, а внутри – состояние почти несовместимое с жизнью. Так что, гость из меня никакой. Ни поесть, ни выпить. А дайте мне Ваш электронный адрес. Я Вам пришлю текст. Там как раз подробно описано то, что Вас интересует. Почитаете не спеша.
-Вы написали роман о своей жизни?
-А что? У меня теперь масса свободного времени. Так что, играюсь в писателя. Насколько здоровье позволяет.
На этом они распрощались.
Лена поднялась к себе в квартиру, приняла душ, поужинала. Затем включила компьютер и проверила почту. Обещанное письмо от Сургучева уже пришло. Она открыла текст и, устроившись поудобнее, приступила к чтению.
Третий рассказ.
Слава труду!
-Женщина нужна исключительно для деторождения. Всё остальное мужчина может и должен делать сам. Сам. -убеждал себя Сургучёв, мастеря утренний салат.
Его два неаккуратно забинтованных пальца уже не кровоточили. Пальцы Сургучев резал себе регулярно, но не глубоко. Ножи на кухне были тупые, как второгодники в школе, где он преподавал. Вот и сейчас ему никак не удавалось разрезать упругий помидор.
-Черт!
Кожура лопнула, и томатный сок потек по руке, впитываясь в бинт. Наточить нож дело плёвое, если есть чем. Но его фирменную точилку полгода назад попросила соседка и будто забыла.