Застонав, она стала дергать удерживающие запястья веревки, глядя на его обнаженную фигуру между ногами. Он был чудовищен, ужасен. Господи, молилась она, позволь мне умереть.
— Ладно, детка, хорошо, — пел он. — Вот мы и идем.
Резко опустив ее левую ногу, он прижал ее под собой, и схватив свой твердый пенис, направил его к раскрытым губам ее вагины.
От страха она вздыхала, как пойманная крольчиха. Крепко зажмурившись, она молила про себя, чтобы произошло какое-нибудь чудо, пришло спасение или спаситель — но, нет, ответа не было, она оставалась беспомощной.
Она ощутила его между ног, он старался найти и войти в ее плоть, но, несмотря на то что давление было все сильнее, проникновения не было.
Он тихо, диким голосом ругался.
— Самая большая гильза в мире — и сухая и зажатая, как… ты, стерва, я тебе покажу.
Он убрал свой конец, но теперь в нее входило что-то другое, туда и сюда, его палец старался увлажнить ее — о, черт, черт, черт.
Внезапно палец был убран. Открыв глаза, она мельком его увидела — и внезапно он погрузился в нее, проталкивая все дальше и дальше, заполняя ее, обжигая, почти раздирая ее на части, пробиваясь все дальше.
Взорвавшись ужасом и яростью, она брыкалась и крутилась, стараясь изрыгнуть его из себя, крича пересохшим горлом. Ослепнув от слез, она стремилась отцепиться от него.
Но он забыл о ней, его не трогало ее сопротивление. Теперь он отпустил ее затекшие усталые ноги и находился полностью между ними и над ней, опустив руки ей на плечи и двигаясь как сумасшедший, длинными толчками. Скинуть его было невозможно, ее ягодицы были прижаты к кровати. Она подняла ноги и стала бить его пятками в спину, но полубессознательно поняла, что возбуждает его этим еще больше.
Он ехал на ней все сильнее и сильнее, не меняя темпа, безжалостно — только орудие его садистской злобы и победы врывалось, как кулак, в ее середину. Ее сопротивление слабело, ее бьющим ногам не удавалось вывести его из равновесия, прервать его, это только побуждало его к более глубокой, безжалостной казни.
Это было похоже на шатун, вставленный в ее плоть, движущийся туда-сюда со скоростью сто миль в час, сошедший с ума и раздирающий ее пополам.
О, Господи, без толку. Ее ноги больше не действовали. Ее душили боль и унижение, слепили слезы возмущения и ненависти. И должно же это было случиться из всех женщин именно с ней — после всех бесконечных лет борьбы за свободу, благополучие, за независимость и безопасность оказаться разбитой и разодранной на части бездумным, бессердечным и примитивным животным. О Господи, позволь мне умереть, навсегда.
Внезапно ее горящее тело наполнилось до предела, злокачественная опухоль еще раз разнесла, как на дыбе, ее половинки; она кричала во всю силу легких, но никто не слышал, затем она почувствовала как он напрягся на ней и испустил глубинный вздох, похожий скорее на стон, ощутила его алкогольное дыхание на лице и бесконечную гнилую поллюцию, заполнившую каждый уголок ее существа.
Наконец он завершил. Он опустил на нее весь вес своего костлявого тела, вздыхая и задыхаясь.
Еще полминуты, минута, и он снялся с нее. Еще одно старое доброе изнасилование к коллекции под его поясом.
— И так, это была Шэрон Филдс, — услышала она его слова.
Она лежала как мертвая, едва дыша, как покалеченное животное, неспособная больше к сопротивлению. Ее тело опустилось и поднялось вместе с матрасом, когда он встал с кровати. Она слышала, как он идет в ванную, заметила за закрытыми веками свет, услышала звук спускаемой воды.
Когда она открыла глаза, он стоял у прикроватного столика и натягивал брюки. Затем, затянув кожаный пояс, подошел к кровати и окинул ее взглядом.
— С тобой все в порядке, детка, — добродушно заметил он, — но в следующий раз ты будешь лучше. Когда ты научишься сотрудничеству, ты увидишь, насколько это лучше. Ты доставила мне некоторые неудобства. Заставила меня работать. Ты принудила меня кончить раньше, чем обычно. Но я обещаю тебе, в следующий раз мы сделаем это на всю катушку.
Она лежала, глядя в потолок, погрузившись в свои ощущения, чувствуя грязную влагу внутри и вокруг себя, снова ощущая себя на грани самоубийства.
— Ты должна признать, — говорил он, — что это не причинило тебе вреда, ничего не изменило. Так о чем же было шуметь? Все кончилось, это просто небольшое развлечение, так почему бы тебе с этих пор не расслабляться?