После ванны и перемены одеяния ее снова привязали к стойкам, и она не возражала. Синяки на щеке и челюсти снова обработали каким-то успокаивающим бальзамом. После обеда рядом положили ее снотворную пилюлю и поставили стакан с чистой водой. Ей захотелось принять ее сразу же, но она не посмела попросить.
Она прекрасно сознавала, что ее ждет впереди. Они выполнили свою часть договора. Они ждали, что она выполнит свою. Им не понравится, если она будет сонной и одурманенной.
Ее подкормили, почистили и починили для насилия без сопротивления, и после обеда она настроила себя на предстоящее испытание.
Ожидая первого из них, она решала, как будет себя вести с каждым. Она пообещала сотрудничество. Это не включало в себя отдачи, любви, теплоты. Это означало, что она просто будет пассивной, не будет сопротивляться. Трудно будет сдержать свою злобу, автоматическое стремление противодействовать, но ей придется постоянно напоминать себе, что она не может рисковать достижениями, спасавшими ей жизнь.
Несмотря на осознание того факта, что у нее не было другого выбора, она ненавидела себя за согласие на капитуляцию. И все же эта ненависть к себе облегчалась тем, что своих похитителей она ненавидела еще больше, ненавидела с такой страстью, которую нельзя было выразить словами, так что у нее оставалось единственное стремление — отыграться на них за их бесчеловечность, стереть каждого из них с лица земли.
Ей хотелось, чтобы они поспешили, пришли в спальню и разделались с этим, чтобы она смогла заработать свою пилюлю и временное избавление.
Они прибыли достаточно скоро, один за другим являясь за ее вагинальным долгом.
Вспоминая тот вечер, она отчаянно старалась стереть его из своей памяти, молила, чтобы сон переборол память, но калейдоскоп поворачивался и живо отражал в ее мысленном взоре запечатленные там картинки вечера.
Отвратительные прошедшие часы стали моментами настоящего.
Сначала Продавец. Они что, бросали жребий? Куча ворвани была избрана первой испробовать плоды сотрудничества.
Раздеваясь, он рассыпался ей в похвалах. Она проявила здравый смысл, согласившись на дружелюбное к ним отношение. Имей в виду, он не одобрял политику голодовки и физическое насилие, так что он надеется, что она увидит вещи как они есть, не провоцируя новые конфликты. Он был рад, просто счастлив, что все получается как надо. Она должна ему поверить, никто из них не хотел причинять ей вреда. Как группа, они по существу не менее приличны, чем любая другая группа мужчин, которых она когда-либо знала. Она увидит. Они это докажут. А когда, через пару недель, медовый месяц закончится, они расстанутся друзьями, он в этом уверен.
Последние его слова она не пропустила мимо ушей. Они планировали освободить ее «через пару недель». Это был ближайший срок. Соглашаясь на сделку, она тайно надеялась на несколько дней. В конце концов, пришли же эти чудовища откуда-то, и разве им не надо куда-то возвращаться? Разве их не будут искать? Но затем возникли ответы. Был июнь. Мужчины — люди мобильные. Америка — это страна каникул, волшебная страна, безграничная череда восторгов.
Так что не просто дни, но недели придется ей провести в этом Аушвице души. Как она сможет вынести такое долгое пленение и мучение? Ей хотелось заговорить с ним об этом, воззвать к его чувству справедливости. Даже в нечестной игре должна присутствовать какая-то степень честности. Но инстинкт сказал ей, что это не лучший способ начинать сотрудничество. Закусив распухшую нижнюю губу, она молчала.
Гора мяса была перед ней. Автоматически она хотела сжать ноги, но, вовремя спохватившись, позволила им лежать прямо.
Никакого сопротивления, вспомнила она. Но, черт побери, она ничего не собиралась и отдавать. Они могут обладать ее мертвым телом, и ни на йоту больше.
— Эй, ну и сексуальная рубашка, — говорил он. — Где ты ее взяла?
— Она была здесь.
Он задрал белый нейлон выше ее талии и моментально возбудился.
Он держал тюбик.
— Не возражаешь? — спросил он. — Это облегчает дело.
Она пожала плечами и неохотно раздвинула ноги. Он нетерпеливо двинулся с любрикантом вперед.
Ей не хотелось его видеть. Она закрыла глаза.
Оскорбление началось. Оно шло теперь равномерно, пыхтящий кит вверху колыхался и толкал. Она не чувствовала ничего, кроме возбужденного физического вторжения. Она не чувствовала ничего, не отдавала ничего, не говорила ничего и усилием воли старалась отгородиться от его экстатического монолога. Молебствие продолжалось: «Так-то лучше, это прекрасно — ну не прекрасно ли, золотце? — великолепно — вот это да, хорошая девочка, вот это да, хорошо, хорошо».