А потом приземлился его самолет. И я увидела Горчакова. Он растерянным выглядел – ему не отдавали его чемодан, от которого отлетела бирка.
– А что у вас вверху лежало? – допытывался служащий аэропорта, бесцеремонно врываясь в личное пространство чемодана.
– Картины. Наброски. Но они не представляют художественной ценности, – отвечал заученно Горчаков.
Ему отдали багаж. Он не замечал, что я наблюдаю.
– Какие картины? – спросила я, подойдя ближе.
Он оглянулся.
– «Фьорды».
Оставил злосчастный чемодан и обнял меня. Чмокнул в щеку.
– Ты не на работе? Ночью письма читаешь? Тогда давай к тебе поедем. Я не хочу домой возвращаться. То есть вернусь, конечно, но не хотел бы сразу, сегодня…
Он еще что-то тарахтел. И я поняла, что он взволнован намного больше, чем я. В такси без умолку говорил обо всем подряд – со мной и с шофером одновременно.
– Да, тут светлее, намного. А я только что из Осло прилетел. Так мрачно, не ночь, конечно, но и не день, а сумрак какой-то. Или мне так показалось. А на севере, действительно, полярная ночь с северным сиянием. И холод такой противный – до костей продирает.
– Рыбака ты видел? – спросил таксист.
– Да, много рыбаков видел, целый рыбный базар видел в Бергене.
– Не, того, который поет. С Евровидения.
– А, нет! Того не видел. А Евровидение в мае будет.
– Вернешься обратно?
– Не вернусь. У меня же тут девушка. Свадьба скоро. Там я работал просто.
– На нефтедобыче? – снова спросил водитель.
– Не, я художник, картины писал с натуры.
– Черт знает что, – не одобрил таксист. – Вот на Шпицберген люди на заработки летают. У меня знакомый по три месяца там висит, потом месяц дома.
Горчаков вдруг захохотал. И я подумала, что он что-то выкурил перед полетом или выпил в самолете лишнего. Выходя из такси, он заметно пошатывался. А в моей квартире прямо в куртке упал на диван. Я села рядом.
– Это акклиматизация. Ничего.
– Ты на работу не пойдешь? – спросил он.
– Сегодня нет.
– О, это хорошо. А к тебе никто не придет?
– Нет. Я ни с кем не общаюсь из наших.
– И не общайся. Прошу тебя. Не надо.
Я стащила с него куртку, и он лежал, глядя в потолок, пока я не позвала его обедать.
– Когда ты успела? – удивился он.
– Нужно же чем-то себя занять…
– Ооо, женщины! Вам проще – кастрюли, макраме, мулине…
– Ваня, все устоится. Не сразу. Постепенно. Медленно.
Он ел, не глядя на меня. И мне тогда казалось, что нет причины так страдать и так выпячивать свои страдания. Что чувство, которое он ко мне испытывает, не любовь, а что-то… что-то другое. Или это какая-то странная любовь, которая заставляет его стесняться самого себя.
Но постепенно он стал приходить в сознание. Разложил на полу картины.
– Нравятся?
Показалось, что у ног заплескались льдины в холодной воде.
– Очень. Не зря художники путешествуют. Если поедешь на юг – будут очень теплые пейзажи. А от этих, правда, зябко. Где-то там живет Снежная Королева.
– Это Марта.
Я взглянула на него.
– В этом причина? Ты думаешь о ней?
– Я не думаю о ней. Хотя.., – он сбился, – да, я думаю о том, что еще позавчера трахался с ней, вчера объяснялся, сегодня утром улетел, а вечером уже обязываю тебя принять все, как есть – с моим утром, с моим вчера, позавчера и всем моим прошлым. Более того – обязываю соучаствовать, не выдавать меня, ждать, пока я найду работу, терпеть…
Я хотела сказать, что любовь – это всегда соучастие. Но наедине друг с другом мы не могли произносить громких слов, боясь сплести из настоящего чувства фальшивый лубок.
– Это нормально, – повторила я. – Все устроится. Не мучь себя ускорением реакций. Я рада, что ты вернулся. Больше мне ничего не нужно.
Но тогда и я, и он понимали, что «больше ничего» способно встать между нами, что проблема вырастет, и потом мы уже не сможем ее решить. Поэтому мы легли в одну постель, стали целоваться и заниматься сексом, требуя от тел именно быстроты, мобильности и универсальности. Но мы не были универсальными людьми. Делали что-то механически, инстинктивно, я шептала фразы, в которых не было его имени, он стонал, но никак не мог кончить. Сказывалось все – все, что с нами было раньше, все, что мы пережили порознь и вместе. Наконец, он уткнулся лицом в подушку, оборвав свой ритм, словно произошло это случайно. И я обняла его, как мальчишку, хотя никогда не было случая, чтобы я встречалась с подростками или сочувствовала тем, кто не мог контролировать реакции своего тела. Я думала о том, что так же механически у него все было с Мартой, а у меня – с Бусыгиным, но вдруг он притянул меня к себе, словно извиняясь, и меня снесло в теплый-теплый океан, в котором мгновенно растаяли все айсберги воспоминаний.
29. ВРАГИ
Не могу сказать, что все пошло отлично и сложилось замечательно. После того отгула я вышла на работу, а Горчаков, надев черные очки и обмотавшись шарфом, отправился на поиски работы.
Мы решили жить очень просто. Он купил новый мольберт, краски и кисти. Работу нашел – не долго думая – в прежнем рекламном агентстве. Там были рады его возвращению, а он был рад тому, что ему рады. Но когда рассказывал мне об этом, снова тараторил, и я понимала, что он нервничает, и все идет не так, как ему хотелось.
– Нормально. А как иначе? Ничего, что старыми маршрутами. Я же не прячусь. Там были очень хорошие условия. И теперь они мне даже зарплату повысили. И никакого испытательного срока не будет. Мы прорвемся, Соня. Я даже представить себе не мог, что можно жить так… просто, не заморачиваясь. С тобой мне очень легко, очень. Почему ты раньше… не говорила ничего? Придумывала парней каких-то…
Я улыбалась.
– Много было людей рядом. Все от тебя с ума сходили.
– И сошли.
Об истории с убийствами мы старались не говорить, тем более что узнать у Бусыгина об окончании дела теперь не представлялось возможным.
Потом в центре я встретила Кольку Демчука, случайно – в супермаркете. Выглядел он, как всегда, энергично.
– Как Марианна? – спросила я, что-то припоминая о ее болезни.
Он закивал:
– Да-да, лучше. Шок у нее был после его отъезда. Конечно… Но мы все преодолели, вместе. Организм вообще дал сбой – температура упала, иммунная система отказала. Но ничего, доктора ее на ноги поставили. Теперь все отлично. Даже, говорят, детей можно заводить. И она к этой идее уже нормально относится, не в штыки, образумилась вроде. Хоть бы только назад его не принесло. Марта звонила, говорила, что он уехал, но куда подался – хрен его знает.
Я была удивлена. Мне казалось, что Колька относился к Горчакову так же, как мы все, что он фанател вместе с нами, а он просто поддерживал жену в ее увлечении.
– Так это ты уговорил Марту купить его картины?
– Соня, дело это прошлое. Ты – журналистка, серьезный человек, ты же сама все понимаешь. Уговорил, заплатил, студию ему там организовал. А что мне оставалось делать? И Марте пообещал, что он на все согласится и на секс-услуги тоже. Он же вообще существо беспринципное. Марта сомневалась, но свои условия выполнила – машину ему предоставила, вид на жительство оформила, удерживала его там, сколько могла. Но вдруг сорвало его с места – ветром сдуло. А я не хочу, чтобы у Марианны снова был нервный срыв. Еще одну депрессию уже никто из нас не переживет. Я люблю ее. У нас хорошие времена были, пока она Горчакова не встретила…
Было грустно. Я передала ей привет и пожелала окончательно выздоровления.
Сколько же иллюзий было у нас в прошлом, которые до сих пор лопаются, как мыльные пузыри! Не было никакой дружбы, кто-то врал, кто-то притворялся, кто-то искренне ненавидел Горчакова, кто-то убивал…