Том Риддл — Лорд, мать его, Волдеморт — явился на обещанную «следующую встречу».
«Гарри…»
Наждак по оголенным нервам. Я не трачу сил на ответное приветствие — это я успел усвоить из уроков окклюменции. Говорить — значит лишаться энергии.
Мало, занятий было слишком мало, мне не суметь поставить Зеркало сейчас, когда от этого зависит жизнь… Вполне возможно, что не только моя.
«Гарри, ну же… невежливо отворачиваться от собеседника…»
Ледяная насмешка и бешеная злоба. Я тщусь раскинуть тонкую, как шелк, защиту заклятия, закрыть сознание от его грубого, как удар кулаком по двери, натиска.
Он рвет Зеркало, как только я начинаю расширять его.
Боль в шраме становится такой, что я забываю собственное имя. Но мне нельзя терять сознание… Я до сих пор не знаю, сможет ли он что-то выведать, пока я буду в беспамятстве…
Реальность плавится в пытке, и я, наверное, всхлипываю от боли — но не слышу себя. Я поглощен ощущением, что меня режут на куски.
«Какого черта тебе надо?» — я не задаю этого вопроса, его задает моя корчащаяся от боли физическая оболочка.
«О, совсем немного… Всего лишь крупицы информации…» — Волдеморту все же удается втянуть меня в диалог, и он бесплотно усмехается.
От этого омерзительного ощущения на секунду проясняется перед глазами. Я не желаю, чтобы это… существо копошилось в моем рассудке! Я делаю попытку поднять голову и еще раз сконцентрироваться.
«Imago!»
Полупрозрачная серебристая вуаль Зеркала возникает перед внутренним взором, и я прилагаю все усилия, на какие способны тело и рассудок, чтобы уплотнить ее, сделать непробиваемой.
Волдеморт шипит, как клубок разозленных змей, и обрушивается на заклинание со всей яростью.
«Ты все равно не устоишь, гриффиндорец, — я предпочел бы лишиться слуха, чем слышать его в себе, — дурацкие принципы чести, вбитые за шесть лет, тебя не спасут… Мне нужен Орден имени дамблдоровской птички… его состав… его схроны… ну же, мальчик, не упрямься…»
— Нет! — не громче шепота, наверное, но мне кажется, что я кричу.
«Да… У тебя не хватит сил противостоять Лорду Волдеморту… Не упрямься, и твоя смерть будет гораздо легче, чем ты заслуживаешь…»
«Не согласен!» — наверное, падения в обморок на окклюменции и последующая боль в шраме хоть и недостаточно, но подготовили меня к тому, что я сейчас чувствую. Я все еще в сознании, хотя смерть начинает казаться притягательным местом. Там не так больно.
Просто не может быть так же больно.
«Ты не согласен на легкую смерть?.. — смешок, в котором тень замешательства, — предпочитаешь мучения?»
«Если с тобой вместе… То я готов», — я отчаянно пытаюсь удержать сознание. От непрекращающейся пульсации шрама накатывает тошнота, в ушах стоит оглушительный шум.
Не падать в обморок, не падать…
Я не чувствую собственного тела — рук, ног, сижу я или уже лежу на полу. Я ощущаю его только как сгусток боли.
Пытка, несравнимая ни с чем, кроме разве что непрерывного Crucio… Сколько противились Лонгботтомы?.. Но я еще жив… Я еще мыслю…
Волдеморту, видимо, надоедает пререкаться — он обрушивает новый удар на мою защиту. Я не чувствую этого удара — только возникает ощущение, что стих сумасшедший морской прибой в ушах.
Мне некогда подумать, что это должно означать — я всего себя вкладываю в противоборство его напору.
Второй удар — из глаз сыплются разноцветные искры. Как мы глупо созданы… Ни на что не годимся при сопротивлении… Всего лишь раздражение нервных окончаний — а как больно…
Господи. Как больно…
Третий удар… держись, Гарри, держись, если не ты — то кто… кроме меня некому противостоять ему, мы оба знаем это…
Держаться…
Контуры внешнего мира начинают отдаляться, и я в отчаянии ищу чего-нибудь, возвращающего к реальности. Волдеморт больше не тратит слов, и теперь каждый удар сердца отдается болью в грудной клетке.
Защитным механизмам тела не справиться с его разрушительной мощью…
Я не рискую думать о том, сколько нужно выдержать. Если он не ограничен во времени, мне конец.
Мои зубы в который раз скользят по губам в попытке прихватить их, но срываются. Рот скользкий от мази, которую я нанес после завтрака на нижнюю губу, а поднять руку, чтобы прикусить кулак, нет сил. Да я и не уверен, что тело меня послушается.
Отвлечься на что-то настоящее… На физическую, внешнюю боль, которая напомнила бы, что я еще жив, а весь этот ад — не более чем ментальное вторжение, фантомный морок, которого нет на самом деле. Вцепиться зубами во что-то, что вернуло бы ощущение реальности вокруг.