А может быть, это и к лучшему. Я устал. Кто бы знал, как устал!
— Гарри, что случилось? — гермионина рука отводит с моего лица прядь упавших волос. Видимо, я глубоко задумался.
— Ничего, а что?
— Ты очень грустный.
— В самом деле? — я улыбаюсь. Она не верит и продолжает пропускать пряди моих волос через растопыренные пальцы. Когда они задевают затылок, я отстраняюсь и вздрагиваю, хотя в гостиной тепло. Карие глаза Гермионы делаются встревоженными:
— Не хочешь поговорить?
— Нет, — отвечаю я резко, — не хочу.
— Извини, — она, кажется, совершенно не обижается и возвращается к начатому конспекту. Я смотрю на ее профиль, на бархатистую щеку, покрытую первым загаром, и неожиданно для себя говорю:
— Гермиона, а ты красивая.
Она хорошо владеет собой — опускает перо в углубление на столе, отодвигает написанное и лишь тогда поворачивается:
— Спасибо, не думала, что ты мне это скажешь.
— Почему?
— Потому что ты меня воспринимаешь весьма… абстрактно, если можно так выразиться, — отвечает она, рассматривая меня с легкой улыбкой. — Ты тоже красивый, знаешь ли.
— Да ну тебя, — я краснею и пытаюсь отвернуться, но она останавливает меня, слегка дернув за ухо:
— Подожди. Я серьезно.
— Слушай, брякнул, не подумав, что ты теперь меня дураком делаешь! — я начинаю сердиться.
— То есть ты на самом деле красивой меня не считаешь, — заключает она.
— Считаю, — я прикусываю губу и раздраженно смотрю на свои пальцы, переплетенные в замок. Я чувствую себя глупо. Зачем я это сказал? Теперь вот слушай…
— Так и я говорю искренне, — отвечает Гермиона, — если бы ты интересовался девочками, то заметил бы, что они с тебя глаз не сводят!
— Не с меня, а со шрама, — отвечаю я глухо.
— Нет, балда, именно с тебя. Твой шрам давно не поражает ничье воображение. А ты очень интересный парень, честно, — она краснеет, когда я смотрю на нее, но кивает в подтверждение своих слов. — Если бы ты хоть раз посмотрелся в зеркало по-настоящему, ты бы меня понял.
— Я туда каждое утро смотрюсь, когда умываюсь, — отвечаю я, чувствуя себя полным идиотом. И еще я туда смотрюсь, раз в неделю накладывая заклинание от щетины, но об этом упоминать незачем.
— Ты не видишь себя со стороны, — авторитетно заявляет Гермиона, — и не можешь оценить.
— А ты можешь?
— Я — могу.
— Почему?
— Потому что я другого пола, — фыркает она, — хотя ты и представителям собственного пола нравишься, как мне сдается.
— Просто с ума по мне сходят, — я вскакиваю, отбрасывая стул, но она цепко хватает меня за рукав.
— Успокойся. Никто не слышит, людей вокруг нет.
Это верно, в гостиной действительно сидит человек семь, и все они далеко от нас… но я не могу больше продолжать этот разговор. Как будто умудрился-таки ввязаться в беседу, о которой думал вчера. Только мы обсуждаем совсем не то, что мне хочется… Или то? Как меня достала собственная противоречивость!
— Гарри, ты хочешь нравиться кому-то конкретному? — тем временем спрашивает Гермиона, пытливо всматриваясь мне в лицо.
О да. Очень конкретному. Я настолько хочу ему нравиться, что мне снится, как он меня трахает. Причем это произошло за последний месяц. Или два. Или началось еще в феврале.
— Нет.
— А мне кажется, что ты чем-то опечален именно потому, что…
— Гермиона, сделай милость, давай не будем обсуждать, чем я опечален! — почти выкрикиваю я шепотом, зло глядя на нее, — мне и без того проблем хватает, чтобы еще искать любовных приключений!
Я сказал любовных? Ну да, это устойчивое идиоматическое выражение. Все в порядке.
— Хорошо, — она делает вид, что отступила, — не хочешь, не надо. Только одно, Гарри: за ту вчерашнюю сцену с Малфоем Снейп должен был снять с нас обоих чертову уйму баллов. А он снял десять. Не хочешь задуматься, почему?
Она встает и уходит, оглянувшись на пороге. Я сижу, совершенно оглушенный ее словами и тем, как легко, без тени сомнения она произнесла фамилию Снейпа. Она что — подозревает?
Да, десять баллов, несмотря на то, что он понял, что дело пахло дракой. Но не это главное.
Когда я доказывал ему в кабинете свое право на равенство — сумасшедшая идея, сорвавшаяся с языка — Снейп всего лишь разбил мои доводы и попросил на выход. О святой и великий Мерлин, он же не то что взыскания не назначил, он не снял с меня ни одного балла! Почему лишь теперь до меня дошло? И что это должно означать?