Еще вчера я отмахнулся бы от воспоминания, от голоса, произнесшего эти слова в моей памяти. Вчера да, но сегодня…
— А какое нынче число? — я определенно не вовремя задаю этот вопрос, поскольку Гермиона смотрит на меня пораженно:
— Ну, знаешь ли… Вторник, восемнадцатое мая. Ты что, в днях заблудился? Так, все, я точно беру на контроль то, как вы с Роном готовитесь! А то в следующий раз, предчувствую, спросишь накануне экзамена, что сдаём.
— Мне уже страшно, — шепчет Рон, ухмыляясь, и тут же получает от Гермионы по шее:
— Нет, еще не страшно, но могу устроить.
Я не слушаю друзей. Я смотрю на преподавательский стол, забыв, что дал себе слово не поворачивать туда головы. Снейп с гадливым выражением на лице ест крылышко курицы, и я наблюдаю за скупыми экономными движениями его рук. Не могу оторваться. Он не смотрит в зал, и на секунду у меня закрадывается подозрение, что я знаю, почему он не поднимает лица.
Не хочет увидеть меня, как утром я не хотел встретиться глазами с ним.
Он помнит… он хоть помнит о том, что было?
Я буду заниматься, профессор, молча обещаю я, я приложу максимум усилий к тому, чтобы нормально сдать Высшие Зелья. Я докажу вам. Сам не знаю, что именно, но докажу.
В груди почему-то теплеет, пока я скольжу взглядом по его профилю.
Снейп не прилагает усилий к тому, чтобы кому-то нравиться. Не пытается скрывать ни глубоких носогубных складок — не такие ли, часом, обещала мне Гермиона позавчера вечером, пока изучала мое лицо? — ни желчного характера. Если бы до вчерашнего дня мне кто-нибудь сказал, какими нежными могут быть эти стальные пальцы, я бы только рассмеялся.
А сегодня — кинулся на этого «кого-нибудь».
Снейп не принадлежит мне. Ну и пусть. Я и не претендую. Но он здорово занимается сексом. И я хочу, чтобы он занимался им только со мной.
Невероятное, незнакомое чувство ширится во мне при этой мысли, я не задумываясь буду драться со всяким, кто посмеет посягнуть на него.
Это не ярость.
Что тогда?
Кстати, он не назначил мне, когда приходить на следующее занятие. Вчерашнее считается?
Считается, почему нет. Значит, завтра. В шесть вечера.
Я отворачиваюсь и принимаюсь за бифштекс.
Мы уже выходим из Большого зала, когда я не выдерживаю и оборачиваюсь. Снейп пьет чай и беседует с Дамблдором.
На миг у меня мелькает радость от мысли, что Снейп хороший легилиментор. Он умеет закрывать свое сознание, директор ничего не увидит за его непроницаемым взглядом.
Потом я догоняю друзей.
* * *
Кажется, что-то случилось. Во всяком случае, такого выражения лица я у профессора МакГонагалл просто не помню. Она держит в руках газету, «Пророк», судя по всему. Странно, утром Гермиона уже читала новости. Там не было ничего, что могло бы напугать нашего декана. Я вообще никогда не видел ее испуганной. До этого момента.
Пары только что закончились, и Гермиона задержалась, чтобы погладить маленьких единорогов, а мы пошли в библиотеку. МакГонагалл не заметила нас, выходя из-за угла, солнечный свет из окон галереи бил ей в глаза. К тому же она не смотрела перед собой, а повернула голову назад, видимо, обогнав неторопливо идущего собеседника и поворачиваясь к нему. Зато мы рассмотрели ее лицо превосходно. Тревога и гнев.
Я дернул Рона за руку, оттаскивая к ближайшему укрытию, нише за рыцарскими доспехами, и тоже прижался к стене. Привычка подслушивать — не самая похвальная, но она давно стала моей неотъемлемой частью.
В конечном итоге я и так знаю больше других. А уточнение нюансов никому еще не вредило.
— Альбус, но ведь это ужасно, — произносит тем временем МакГонагалл, обращаясь к вышедшему из-за поворота Дамблдору. На лице директора усталое, но почти спокойное выражение. Только морщины кажутся глубже да глаза не блестят.
— Согласен, Минерва, это печально, но мы не должны удивляться, — голос Дамблдора негромок, но властен, и МакГонагалл кивает, будто поддаваясь звучащей в этом голосе убежденности. Потом она поднимает голову:
— Но Альбус… это означает… война?
Дамблдор не отвечает, а мне хочется фыркнуть. К чему бы ни относилось потрясение в ее тоне, но если речь о войне, разве МакГонагалл не знает о ее неизбежности?
И все же что произошло? За моим плечом сопит Рон, и я от души жалею, что на нас нет мантии-невидимки. Риск, что медленно идущие профессора заметят нас в пустынном коридоре, был бы почти нулевым. А так остается уповать на то, что доспехи отличаются высотой и громоздкостью, и нас не заметят за ними. Я обращаюсь в слух и не свожу глаз с приближающихся.