По крайней мере, искренне. По крайней мере, искренне, — бьется в висках одна и та же мысль.
Когда я пойму, отчего мне стало больно, я обязательно успокоюсь. И может быть, даже извинюсь за несдержанность. Если разберусь.
У дверей мы сталкиваемся с Гермионой. Она выглядит запыхавшейся, но довольной, и сжимает свернутый пергамент. Мы даже не опоздали, большинство студентов во время большой перемены выходит из замка, поэтому все пришли почти одновременно. Проходим, рассаживаемся по местам, и Гермиона задает логичный вопрос:
— А где Рон?
— Опаздывает, — бормочу я, не отрывая взгляда от взбирающегося на стул Флитвика.
— Он сегодня какой-то странный, — замечает Гермиона, — как с цепи сорвался. Какая оса его ужалила?
— Ему не дает покоя, кто мог ужалить меня, — признаться оказалось почему-то гораздо проще, чем я ожидал. Я осторожно отвожу в сторону волосы и поднятый воротник рубашки. Гермиона, сосредоточенно сжав губы, рассматривает мою шею, а потом без предупреждения взмахивает палочкой, произнося исцеляющее заклинание.
И вправду быстро. Кто из них любит кусаться, она или Рон? А впрочем, какое мне дело.
— Гарри… что он тебе сказал?
— Что ему противно, — цитирую я безразличным голосом. Хотел бы я и впрямь ничего не чувствовать.
— Ой, — она закрывает рукой глаза, словно стыдясь услышанного, — Гарри, не бери в голову. Он не со зла. Рон просто за тебя переживает, вот и все.
— Он так переживает, что я себя дерьмом чувствую, — вырывается у меня. — Извини.
— Не страшно. Почему… так?
— Потому что, по его мнению, секс с… ты поняла, да? — она кивает, и я еще больше понижаю голос, — это гадость. Ты не видела лица Рона, — с горечью говорю я и отворачиваюсь.
— Гарри, — Гермиона кладет руку мне на плечо, — Рон не в курсе, с кем ты… ээ… с кем ты бываешь, — находится она. — Я ему не рассказывала, а больше никто не знает, клянусь.
— Значит, сам догадался. Если это выйдет на свет, ему конец!
Вот, кажется, то, что меня тревожит.
— Кому конец? — не понимает Гермиона. — Рону? Драться будете?
— При чем тут Рон, — отмахиваюсь я, — Снейпу!
Гермиона читает фамилию по моим губам, потом трясет головой:
— За связь с учеником, да? — она прикрывает рот ладонями, я медленно наклоняю голову в знак согласия, внутренне ужаснувшись подобной перспективе.
Почему я не могу заниматься сексом с кем хочу, не оглядываясь на то, принято так или не принято! И хуже всего, что Снейп в создавшейся ситуации рискует гораздо больше меня.
Но почему он согласился на это?
— Не бойся. Никто не узнает, — прерывает Гермиона мои размышления. Голос ее звучит решительно. — Я обещаю, Гарри.
В этот момент в кабинет боком проскальзывает Рон, торопливо проходит к своему месту и садится, демонстративно не глядя на меня.
— Добрый день, господа, — раздается в наступившей тишине голос профессора Флитвика.
— Был добрый, — бормочу я, машинально задерживая взгляд на мантиях дурмштрангцев. По крайней мере, они не переоделись в зеленое с серебром. А слизеринский герб на одежде в самом деле появился. Рон ошибся, на шестом курсе не пятеро, а семеро, остальные, видимо, младше. Но тридцать человек, приписанных к факультету, который и так не малолюден — наверное, еще одна головная боль для Снейпа.
А Снейп головная боль для Рона, судя по тому, как он упорно отворачивается. Признаться, я не думал, что его так покоробит. Он, наверное, мог смириться с теорией, а когда увидел проявления практики…
Я догадываюсь, когда появился засос — когда Снейп сдавил меня в сокрушительном объятии и коротко застонал куда-то в волосы, а потом приник поцелуем. Конечно, мне не пришло в голову обеспокоиться возможными следами. При другом раскладе я и не подумал бы избавляться от этой метки. Метки Снейпа на мне.
М-да, приплыли…
К низу живота приливает тяжелая горячая волна, и я усилием воли приказываю себе переключить мысли на что-нибудь другое. Такое ощущение, что прошедшая ночь что-то изменила во мне. Если бы Гермиона заинтересовалась сейчас, думаю ли я «о происходящем», ответом ей были бы только мои горящие уши.
Думаю.
Не знаю, почему, не понимаю, зачем; думаю, словно не удовлетворен…
Я вел себя хуже ребенка, я должен стыдиться того, что ему наговорил, кажется, я даже угрожал. Его глаза смеялись надо мной, я помню. Тогда мне казалось, что он оскорбляет меня. Почему-то сейчас, в воспоминаниях, я не чувствую яда в насмешке. И мне не хочется провалиться под землю при мысли, что через час мы встретимся глазами. А если не встретимся, я всю пару буду бросать на него взгляды, склонясь над тетрадью — украдкой, сквозь низко нависающую челку.