Ужин заканчивается гораздо более жизнерадостно, но я не думаю, что словам директора поверили все. Когда мы выходим из-за стола, я нахожу глазами Луну. Она кивает мне, потом говорит:
— Я подойду к Лавинии, если ты не против, Гарри? — я киваю, не зная, что испытывать: беспокойство или облегчение. С одной стороны, лучше бы им сейчас держаться по отдельности, пока раны не затянулись, и не травить друг другу душу. С другой стороны, взаимопонимание сейчас кажется самым важным, и это сближение может быть закономерностью.
Гермиона ждет меня у выхода, опустив голову. Я касаюсь ее руки:
— Куда пойдем?
— В гостиную, — говорит она невыразительно. Мы молча выходим, и лишь отойдя на пару поворотов коридора, Гермиона решается шепотом заговорить:
— Гарри, ты веришь в случайность этого совпадения? В то, что за ним не стоит… Волдеморт?
Она как всегда запинается на его имени, а я соображаю, что сказать. Правду — и открыть, что Снейп меня предупредил? Гермиона никому не скажет, конечно, и тем не менее… Сделать вид, что верю? Она не поверит в такую наивность.
— Нет, — говорю я наконец, не позволяя ей остановиться и продолжая идти вперед, — но сидеть и демонстрировать это было бы как-то… неумно, ты согласна?
— Согласна. Если ты не заметил, я тоже сидела и делала вид, что верю каждому сказанному слову. Но я не верю даже тону Дамблдора.
Я не обратил внимания на ее реакцию. Я лишь ждал реакции Снейпа на мою выдержанность. Как будто что-то доказывал ему. Или себе. Мне становится неловко.
— И все-таки это связано одно с другим, — роняет Гермиона, не замечая моего смущения, — не может не быть связано… Как я устала, если бы ты знал…
Я резко поворачиваюсь. У Гермионы дрожат губы, она смотрит прямо перед собой и идет на автомате, кажется, не разбирая дороги.
— От чего? — спрашиваю я, чтобы не дать ей уйти в себя. Наверное, из-за Луны вчера перенервничала.
— От всего. Родители там, в Лондоне, я не могу связаться с ними иначе как совой, все время боюсь, что «горячая» война начнется в любую минуту — и я ничего не успею предпринять, чтобы их спасти… ты был последние месяцы сам не свой, я ужасно боялась, что ты что-нибудь с собой сделаешь… Теперь эти несчастья с Луной и с Лавинией… — Она отворачивается, чтобы скрыть слезы, но я слышу их в голосе. — Ну и Рон тоже. Для полноты картины… — сдавленно договаривает она и умолкает. Я оглядываюсь — в коридоре почти нет знакомых лиц — обхватываю Гермиону за талию, оттаскиваю к ближайшему окну и прижимаю к себе.
Она плачет, наверное, нервы не выдержали непрерывного стресса, ее слезы смачивают мою шею, а я не знаю, что предпринять. Второй раз за два дня ужасное чувство беспомощности. С Луной хоть она знала, что делать, а что теперь мне делать с ней?
— Гермиона, ну что ты, — беспомощно говорю я, гладя ее по голове, — ну не плачь, пожалуйста… ну что ты… Все будет хорошо…
Она не поднимает головы, вздрагивая от прорвавшихся рыданий. Я поворачиваюсь так, чтобы заслонить ее спиной от проходящих мимо студентов. На нас поглядывают, но не насмешливо и не любопытствующе, а скорее испуганно. В последние два дня в Хогвартсе многое изменилось. Кто знает, от чего плачет девушка, которую обнимает Гарри Поттер? Может быть, произошла очередная беда. Кто-то трогает меня за локоть, но я не оборачиваюсь, продолжая укачивать Гермиону и бормоча что-то бесполезное, но утешительное.
— А он… как он мог так с нами поступить? — выдавливает она приглушенно, — он думает, я железная… все могу выдержать, все объяснить… я люблю его, Гарри, понимаешь, люблю! — вскрикивает она вдруг и судорожно обнимает меня, заходясь истерическим плачем.
— Он тоже тебя любит, — говорю я ласково, стараясь не стискивать зубы и не зажмуриваться. Хоть один из нас должен сохранять спокойствие.
— Нет… если бы любил… он бы так не поступил… сказал, я бесчувственная… а я не могу больше… не могу… — ей не хватает воздуха, она, по-моему, вот-вот лишится чувств. Я вспоминаю про успокоительное и думаю о том, взяла ли она его с собой. А еще, пожалуй, стоит дойти до больничного крыла.
Меня снова молча трогают за плечо, и я раздраженно оборачиваюсь, чтобы послать незваного утешителя подальше. Уже открываю рот — и слова застревают в горле, потому что это Рон. Губы плотно сжаты, к ним приложен палец, глаза смотрят мимо меня на Гермиону — но когда я поворачиваюсь, он встречает мой взгляд. «Что?» — молча поднимаю я брови. Он кивает на Гермиону и молча раскрывает руки. Я секунду колеблюсь, потом киваю. Лучше, если они помирятся. И лучше, если при этом не будет третьего лишнего.
Я осторожно расцепляю переплетенные за моей шеей пальцы, отодвигаюсь — всего мгновение, и Рон занимает мое место, и Гермиона вскидывает голову, словно не веря, кто перед ней. Заплаканные глаза не карие, а почти желтые, веки опухли — и Рон не раздумывая прижимается к ним губами.
— Я люблю тебя, — говорит он потом.
— Рон… — шепчет Гермиона, — ты откуда?
— Прости меня, — отвечает он, — простите…
Может быть, мне показалось, что последнее слово прозвучало во множественном числе. Они крепко обнимаются, и я пячусь, пока не дохожу до поворота коридора. И только здесь позволяю себе разжать до боли сжатые кулаки.
Я хочу в Гриффиндорскую башню. В свою комнату. На свою постель. Задернуть полог — и упасть на кровать, ни о чем не думая, ни на чем не сосредоточиваясь.
И так я и делаю.
Я долго лежу ничком, стискивая подушку, и последнее, что вспоминается мне перед сном, это севший от слез голос Гермионы, обращенный к Рону, и его собственный, сиплый от искренности. «Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю…»
Этот глагол долго звучит в моей памяти, и я проваливаюсь в сон, все еще слыша его. Сам не знаю, почему мне горько.