Уизли, видимо, того же мнения, но в отличие от меня, он не держит его при себе, а озвучивает вслух:
— На тебя плохо действуют подземелья, Гарри. Ты туда торопишься, будто там медом намазано, а приходишь прямо… невменяемый. Если тебе и впрямь так там понравилось, попросись в Слизерин. Будешь этим, как его… еще одним шпионом в лоне враждебного факультета. Может, тебе там самое место?
Я молчу. Иначе ударю его. Рон окидывает меня уничтожающим взглядом, но мне нет до него никакого дела. Я смотрю на Гермиону. У нее на глазах слезы, она тяжело дышит, но не отводит взгляда.
Не уверен, что действую правильно, но я беру ее руку и легко касаюсь губами запястья:
— Извини, — говорю я, глядя ей в глаза, а потом разворачиваюсь и ухожу по коридору, не заботясь о том, что прогуливаю Чары. Сейчас это не имеет значения.
Я должен побыть один.
Я с удовольствием предпочел бы больше не видеть сегодня ни единого человеческого лица. Меня подмывает плюнуть на все и уйти к озеру, забраться на тот самый валун, сидя на котором рассказывал друзьям о своей насущной проблеме… При воспоминании об этом мое лицо кривится в горькой неконтролируемой улыбке. Мы очень давно не ссорились с Роном. Пожалуй, по-настоящему нам не доводилось сталкиваться с четвертого курса.
Наши ссоры на протяжении всего знакомства бывали редкими и громкими, и мы всегда довольно легко мирились. Но я не уверен, что хочу как можно скорее помириться сейчас. И дело отнюдь не в Снейпе.
В чем тогда?
Какая досада, что я не могу уйти из стен школы! За окнами цветет ослепительный апрельский день, и наверное, мне было бы легче разобраться в себе, если бы я мог посидеть, бездумно глядя на воду. Но третьей парой в расписании стоит Трансфигурация, заменяющая Зельеварение. У МакГонагалл и Снейпа есть одно общее качество: их одинаково трудно, а подчас небезопасно игнорировать.
Поэтому я вздыхаю и выбираю золотую середину. Поскольку вторая пара — Уход за магическими животными, я решаю пойти к Хагриду и просидеть у него до начала его урока. Он поймет мой приход.
Когда я подхожу к хижине, я вижу, что дверь приоткрыта. Я поднимаюсь по ступенькам и толкаю ее, входя внутрь:
— Хагрид?
В домике пусто. Он, наверное, ушел, чтобы подготовиться к занятию, доходит до меня, и я опускаюсь на табуретку, силясь прогнать навалившееся плохое настроение.
Конечно, дело не в Снейпе. Дело в самом Роне — и во мне, если на то пошло. Рон остался прежним парнем, любителем квиддича и преданным спутником Гермионы. А я — я изменился после пятого курса. После того, как я почувствовал в себе готовность убить, после того, как едва не убил…
Мой крик «Crucio» до сих пор звенит в моих ночных кошмарах. Его не прогонишь из памяти, как и искаженное лицо Беллатрикс. Не изгонишь из горла, из помнящих наслаждение от каждого произносимого слога голосовых связок.
Я стал другим. Я живу настоящим днем, зная, что наше внешнее благополучие — всего лишь отсрочка неизбежного. Я пытаюсь взять от жизни как можно больше, учиться на совесть, чтобы пригодилось в дальнейшем, заставляю себя говорить слова, которые могу не успеть сказать потом, когда мир полетит в тартарары.
Я пытался даже любить — чтобы успеть насладиться жизнью по полной программе. Познать ее самые острые ощущения.
Чтобы забыть последнее — замедленное — движение Сириуса, когда он с легкой улыбкой падал за арку, откуда нет возврата.
Я ненавижу смерть. Я ненавижу Волдеморта. Его смерть — единственная, которой я жажду, жажду до исступления, по-настоящему. Я не попытаюсь переложить его убийство на другие плечи, как бы ни вопил мой внутренний голос.
Я в достаточной степени узнал себя, чтобы понимать, что хочу насладиться местью. Мы связаны ненавистью, и кто знает, быть может, нам предстоит быть связанными ею до конца и уйти за границы реальности вместе.
Я не знаю.
Но точно знаю одно. Я не могу слушать, как мой друг, который был там, который тоже, дьявол все побери, видел смерть, походя желает ее — кому угодно, кто не является реальным врагом. Кто не пытается убить тебя здесь и сейчас.
Жизнь — ценность, которую никому не дозволено отнимать просто так. И пожелать смерти — равносильно почти проклятию. Я становлюсь суеверным, но я не уверен, что такое пожелание не возвращается бумерангом к своему создателю.
Неважно, каково наше, и в том числе мое собственное, отношение к Снейпу. Он циничен, он жесток, он невыносим со своей предвзятостью к Гриффиндору — и все же он на нашей стороне. Я понимаю это достаточно давно для того, чтобы не приходить в шок от собственных соображений. Пора вышагнуть за пределы симпатий и антипатий. Вскоре нам придется сражаться плечом к плечу в этой войне, и пожелать ему смерти — означает по идее пробить брешь в собственных рядах.