Без пяти минут десять, у меня нет причин задерживаться здесь дольше. Пора возвращаться. Интересно, сколько еще вечеров подряд я смогу приходить сюда невозбранно, прежде чем чары перестанут меня пускать?
Я закрываю шкаф и оттаскиваю на место скамейку, еще хранящую слабое тепло моего тела. Окидываю взглядом ряд шкафов, которые кажутся теперь почти домашними. В стеклах ближайшего отражается огонек мыша. Я по инерции продолжаю зажигать его каждый вечер — во всяком случае, его фигурка хоть как-то оправдывает разговоры вслух с самим собой. Фонарик стоит на одном из столов.
Пора расстаться. Я вновь открываю шкаф, убираю его поглубже на одну из средних полок и говорю «Nox». Рубиновые точки глаз гаснут; я закрываю створки.
А потом в наступившем полумраке уставляюсь на крайний левый шкаф.
Личный шкаф Северуса Снейпа.
Мгновение мне хочется плюнуть на все и заглянуть внутрь. В конце концов, возможно, там найдётся что-нибудь, что объяснит, где он сейчас. Что-то, что поможет его искать. Хотя запечатанный пергамент он унес с собой.
Не ври, Гарри, тебе и в тот раз казалось, что ты ищешь что-нибудь связанное с Отделом Тайн. И чем все кончилось?
Конечно, я не думаю, что он войдет и застанет меня на месте преступления, как в прошлом году. Допустить это — значит надеяться на чудо, на то, что судьба справедлива. Я в ее справедливость верить разучился.
И все равно я запрещаю себе предположить, что Снейп больше никогда и ни за что не снимет с меня баллы. Не снимет, потому что не...
Я не собираюсь довершать эту мысль.
Но порыв, поднявший меня на ноги, уже угас. Я смотрю на громаду шкафа, не делая попытки даже приблизиться к нему, а потом медленно сажусь за ближайший стол и как вчера опускаю голову на руки.
Все вокруг меня погибают.
Я хочу на эту войну. Я хочу остановить череду смертей.
Глаза делаются мучительно сухими и горячими, но слез нет, поэтому я крепко зажмуриваюсь и жду, когда спадет ощущение беспомощности. Остался месяц до экзаменов, а потом вновь будет лето, и на сей раз, что бы ни говорил директор, я не позволю запереть себя на Тисовой улице. Никакая магия крови не спасет меня, лучше уж дом на Гриммаулд Плейс. Там от меня может быть хоть какой-то прок…
Нить мыслей обрывается, и мое сердце пропускает удар. Секунду я сижу замерев, а потом медленно, как во сне, поднимаю голову.
Его не выдали ни скрип двери, ни звук шагов. Сгущающиеся сумерки стерли границы черной мантии, так, что только лицо и кисти рук светлеют на фоне темной классной доски.
Снейп…
Он стоит около стола неподвижно, как изваяние, и мне вдруг кажется, что это всего лишь галлюцинация, что сейчас я моргну — и пойму, что мне показалось. Что я слишком долго просидел здесь один, вспоминая прошлое и безрадостно заглядывая в будущее, и теперь глаза меня обманывают.
Я моргаю и тут же вновь смотрю на него. Он на том же месте, и теперь я замечаю, что стул, стоявший у торца стола, опрокинут и лежит на полу. Должно быть, его падение и вырвало меня из оцепенения.
Снейп не пытается поднять его.
Я сижу и чувствую, что не в силах заговорить, не в силах привлечь внимания к своему присутствию. Молчание наполняет уши, я тону в нем, как в воде — и не могу пошевелиться.
Он вернулся.
Он выжил.
Что-то не так в его позе, приходит внезапно мне в голову. Снейп стоит, оперевшись руками на столешницу — а вернее, вцепившись в нее — и постепенно голова его опускается ниже, а плечи все больше горбятся. Он определенно не знает того, что я здесь, что за ним наблюдают. Он убьет меня за то, что я видел проявленную им слабость…
— Профессор! — я вскакиваю со своего места и иду к нему. Очень быстро, не заботясь о том, как смогу выдержать его взгляд. Самое время упереть ладонь ему в спину, не дать грохнуться на пол и испачкать мантию... Как будто черный — маркий цвет.
Я подбегаю и понимаю, что он не слышал оклика. Наверное, и падения стула не слышал — так должно шуметь у него в ушах.
Раньше мне казалось, что Снейп всегда бледен. Да нет же, он просто белокожий. Настоящую его бледность я вижу только сейчас.
Я успеваю как раз вовремя, чтобы принять его в кольцо рук. Колени зельевара подламываются, и он наверняка лишился бы чувств, если бы не осознал, что находится не в одиночестве. Это удерживает его на краю.
Я решительно дотаскиваю его до кресла и усаживаю, с внезапной четкостью различая, как на виске бьется жилка, как в страдальческом оскале вздернута верхняя губа. Может, зубы у него не самого белого цвета, но идеально ровные. Только вот стиснутые так судорожно, что кажется, он никогда уже их не разомкнет.