Я отшучиваюсь в ответ, скидываю пижаму и натягиваю джинсы и белую рубашку с коротким рукавом. Узел галстука оставляю свободным, чтобы можно было расстегнуть верхнюю пуговицу, и насвистывая шнурую ботинки.
Может быть, я давно не улыбался, однако Рон смотрит на меня с некоторым недоумением. Я поднимаю брови и вопросительно наклоняю голову, но он только смеется и отмахивается. Интересно.
А вот взгляд Симуса не выражает даже намека на улыбку. Он так смотрит на мою шею и открытые локти, что меня на секунду посещает желание накинуть мантию. Потом по привычке закусываю губу — шрам мешает, но я не обращаю внимания — и смотрю ему в глаза. Он первым отводит взгляд. Даже Симус не может испортить мне настроение.
Когда мы идем на завтрак, я ловлю себя на странном чувстве. Кажется, если я чуть напрягу память, я найду во вчерашнем дне причину того, отчего сейчас мне кажется, что все будет хорошо. Такому абсурдному оптимизму не может не быть объяснения. Но я боюсь доискиваться, потому что откуда-то знаю, что обязательно вспомню. И пойму, что на самом деле то, что случилось — что бы ни случилось — не повод для особых восторгов.
Я решаю не копаться в памяти. Я слишком давно не улыбался просто так.
Гермиона ждет нас за столом. Она жаворонок, поэтому уже позавтракала в числе первых. Обычно она все-таки дожидается нас с Роном, но сегодня у нее в руках пергамент с парой сургучных печатей. Ну да, верно, первые почтовые совы прилетают в семь утра. Мы падаем рядом на скамью — я вновь оказываюсь посредине — и я желаю ей доброго утра. Рон тоже, но как-то не особо весело.
— Утро доброе, Гарри, — отзывается Гермиона с нажимом на второе слово, — до чего люблю получать письма от друзей! Всегда так радуюсь! — она улыбается, пока не сталкивается взглядом с Роном. Глаза у него из голубых сделались почти серыми, и он на глазах покрывается румянцем — ярким, как у всех рыжих.
— Опять от Крама? — спрашивает он мрачно.
— А если да? — Гермиона с вызовом отбрасывает назад копну волос. — Рон, ты смешон со своей ревностью! Виктор всего-навсего друг! И он, между прочим, к тебе не ревнует!
Надо бы успеть позавтракать до того, как они поругаются. Я торопливо принимаюсь за овсянку.
— А я и не ревную, — невыразительно отвечает Рон. Глаза его обегают завтракающих однокурсников. Он, видимо, находит того, кого ищет, потому что поднимается и, перешагнув через скамью, направляется куда-то в начало стола. Мы смотрим ему вслед, я недоуменно, Гермиона — изо всех сил делая вид, что ее это не касается. Рон доходит до Лаванды и наклоняется к ней, что-то говоря в белокурые волосы. Гермиона яростно фыркает:
— Ну, это уже ни в какие ворота не лезет! Чего он добивается?
Лаванда поднимается из-за стола, кокетливо улыбаясь, от чего у моей подруги вздрагивает щека, и берет Рона под руку. Он галантно подхватывает ее сумку, и парочка проходит мимо нас, причем Лаванда непрерывно щебечет что-то и смотрит на Рона так…
Что мне хочется, чтобы Гермиона этого взгляда не видела.
Я поспешно оборачиваюсь и понимаю, что опоздал. В глазах у Гермионы обида, а руки безжалостно мнут и скручивают письмо Крама. Я осторожно разжимаю ее пальцы и вынимаю пергамент, пока он не приобрел совсем пожеванного вида.
— Он просто ревнует, — говорю я, пытаясь поймать ее взгляд.
— Я знаю, — отвечает она глухо, не поднимая лица.
Я вздыхаю. В конечном итоге иногда мне кажется, что отношения, которыми так гордятся мои друзья, всего лишь нервотрепка. Но я не вмешиваюсь и не даю советов — просто протягиваю Гермионе руку, поднимаясь из-за стола. Она принимает ее, и мы направляемся на факультативы — она на углубленную Арифмантику, я на Трансфигурацию. Уже на выходе я понимаю, что забыл на скамье сумку.
Я извиняюсь перед Гермионой и торопливо возвращаюсь.
Зал пустеет, большинство уже разошлось, и я бросаю взгляд на преподавательский стол, чтобы убедиться, что МакГонагалл тоже поспешила на занятие. Она как раз поднимается со стула, я уже отворачиваюсь, когда замечаю краем глаза движение за ее спиной. Небольшая дверь, через которую входят преподаватели, открывается, и появляется Снейп.
Вот она — причина моего хорошего настроения. То, что Волдеморт в очередной раз обломал об него зубы.
Я не могу рассмотреть отсюда, бледен ли зельевар, как вчера вечером, но шаг у него куда более уверенный. Вот и славно. Теперь я вспомнил причину своей радости: нам точно не придется в ближайшие дни опускать в землю пустой гроб — или гроб с неузнаваемыми останками.