Гарри вздохнул. Ситуация начала запутываться.
— Мистер Поттер, каковы ваши взаимоотношения с банком Гринготтс? — вкрадчиво спросил Боунс.
— Я сотрудничаю с их политической разведкой, — виновато вздохнул Гарри. — Довольно ограниченно, но у нас есть определенные соглашения на после войны.
— Какие же?
— Программа Рагнока. Политические права на экономические.
— На какие именно экономические? — настойчиво, как на экзамене, продолжил уточнять Боунс.
— Прежде всего эмиссию, — медленно, осторожно начал Поттер. Они вышли далеко за пределы его образования, очень далеко. — И право конфискации клиентских средств решением Визенгамота. Может, что-то еще...
— Мистер Поттер! Побойтесь Мерлина! — господин Этельред негодовал. — Никто вам эмиссию не отдаст, это выбьет из-под банка фундамент. Контроль объемов, и то пассивный — еще возможно, но чеканку — никогда! Ну, конфискация еще ладно, для них это просто перемена получателя дивидендов, — проговорил он чуть спокойнее. — Но почему вы не думаете об учетной ставке, я вас спрашиваю? Это же основа основ!
— Потому, мистер Боунс, что я не знаю, что это такое, — признался Гарри. — Но вы так не волнуйтесь, я с ними еще ничего не подписывал, и если вы захотите этим заняться...
— Захочу ли? — всплеснул руками Боунс, — Я, как патриот Англии, обязан это сделать. Раз уж вы все равно, похоже, дойдете до таких соглашений, со мной или без меня.
— Ну, — Гарри почесал затылок, — я рад, что уж. Нам нужны патриоты магической Британии...
— Англии, — мягко поправил Этельред. — Я сказал — Англии.
* * *
Гарри еще долго говорил то с Этельредом, рассказывая про свои вложения, то с Амелией, рассуждая о подготовке состава, то с сочувственно слушавшей об его детстве у идиотов Эдит. И теперь уже все время рядом была Сью.
Девушка, что и неудивительно, поняла реакцию своей семьи куда как лучше самого Гарри, и теперь не отходила от него, то и дело подсказывая ему те вещи, которые он сам забыл — об его-то собственной организации!
Гарри было попробовал узнать, что Сьюзи обо всем этом думает, утащив ее в библиотеку на предмет подобрать книжку на ночь, но вместо этого они сперва, как школьники — стоп, а почему «как»? — целовались у английской классики, а потом явилась Микки, показать мистеру Поттеру гостевую комнату.
Ну что же, на завтрашнее утро оставался завтрак, решение вопроса об инвестициях Блэков и прогноз по Скримджеру. А пока Гарри уныло следовал за домовихой мимо уже темных окон, прижимая к себе торопливо сдернутый с полки томик Киплинга. Ну что за жизнь?
Впрочем, парой часов позднее, раздевшись и завернувшись в одеяло, с чашкой чая, что принесла недремлющая Микки, лежа на широкой — видимо, комната для семейной пары — кровати, Гарри отложил все мысли и все задачи назавтра. Он читал Киплинга.
Кто-то из тех, кого он когда-то знал — хоть Луна, пристрастившая к тому же и его дочь — любил неспокойного Одена; кто-то, как Гермиона, предпочитал цветущую сложность Элиота. Рон на стажировке в Салеме пристрастился к простому и понятному Роберту Фросту, а Драко Малфой, сам того стыдясь, полюбил Йейтса, как он говорил, «почти мага».
Гарри же всегда был куда приятнее стальной, как штык «красного мундира», идеал Киплинга. За его строчками он видел слишком многое: стоило проговорить «...Вгонял нас в пот Хайберский перевал...» — и пыльные горы Афганистана снова вставали перед глазами. И — может быть, не очень чисто — за его героями, за Экспедиционнным корпусом в Судане ли, за обитателями лагерей Месопотамии, за мертвыми моряками Дрейка, за вечным Томми Аткинсом он видел Гарри Поттера. Такого, каким тот стал после гор и джунглей.
И вот теперь он сидел над книжкой в спящем доме, чувствуя все ту же сладкую дрожь где-то внутри.
Смерть сквозь перчатки им леденит пальцы, сплетающие провода.
Алчно за ними она следит, подстерегает везде и всегда.
А они на заре покидают жилье, и входят в страшное стойло к ней.
И дотемна укрощают ее, как, взяв на аркан, укрощают коней.
Гарри вот только что преисполнился ощущения неясного героизма, в котором был большим экспертом, только намеревался перейти, скажем, к «Мэри Глостер», как дверь отворилась.
С неизъяснимым удивлением смотрел Поттер, как в комнату входит Сьюзи. Но, Мерлина ради, в каком виде! Белая ночная рубашка в пол, непрозрачная, конечно же, но очерчивающая все, чем девушка богато одарена. Распущенные рыжие волосы. Босые ножки, торопливо вставшие на коврик. Спокойнейшее личико, но явственный румянец на щеках. И палочка в руке — первое, что сказала Сью, было «Коллопортус» и «Квиетус» на дверь.