Книга («В сущности, нормален») вышла в 1995 году, значит, я писал ее в 1994 году, когда работал редактором, и содержащиеся в ней мысли я изложил в эссе, опубликованном в «Нью рипаблик» в 1993 году («Политика гомосексуальности»). За это время я написал много всего на самые разные темы и продолжал писать что-то вроде американских комментариев в отношении британских газет. Сотрудничал с «Таймс», и это вроде как позволяло мне зарабатывать на крышу над головой. Но после того как я ушел из «Нью рипаблик», я потихоньку отдалился от журналистики и сосредоточился главным образом на писательском ремесле.
Драмой это не назовешь, но энергией — точно. Не назовешь и сфабрикованной драмой. Это была энергия. И у меня тоже существовало какое-то особое взаимодействие с коллегами-редакторами… Это было шумное такое место. Много сильных людей с сильными идеями бодались лбами. Я хочу сказать, что в редакциях в принципе так происходит всегда. Они магнитом притягивают людей вроде меня, и люди вроде меня не ладят с такими, как я.
…признаюсь сразу: еще в детстве я мечтал быть именно таким. Я был почти уверен, что именно сюда и попаду — в выборную политику… В принципе я этим отчасти и занимаюсь. Думаю, политика — это то, что вы делаете… Я разъезжаю по всей стране и выступаю с речами. Хожу в школы и на уличные митинги. Выступаю на больших мероприятиях для сбора пожертвований. Все время занимаюсь подобными вещами… Это интересно, но я убежден: то, что я пытаюсь делать, — это нечто вроде вскрытия трупа: вечно приходится вскрывать и показывать несостоятельность доводов другой стороны, будь твоим соперником Джерри Фолвелл, Пэт Бьюкенен или кто-то другой, — и, во-вторых, ты лицедействуешь, играешь роль, ты говоришь: «Я еще вдобавок и гей, и вот я здесь, перед вами». Этот самый факт меняет ход выступления, обсуждаемой темы, потому часть обсуждаемой темы — стыд. А также способность противостоять стыду и умение преодолевать его. Это нечто такое, что обычно не обсуждается. В девяноста пяти процентах случаев я добиваюсь того, чего хочу, благодаря тому, что я ничего не скрываю. Смотришь им прямо в глаза… Забавно, но на прошлой неделе я был на передаче «Политически некорректно» вместе с Лу Шелдоном, и он сказал: «Я не думаю, что это болезнь. Это дисфункция» — он имел в виду гомосексуализм, — а я лишь заявил: «Послушайте, вот я здесь. Хватит говорить обо мне так, будто меня нет…» Не надо больше так о нас говорить, потому что вот мы здесь. Пора воспринимать нас серьезно.
Не знаю, какой должна быть моя роль. Я пытался бороться с ней. Вы удивитесь, но мне до сих пор приходится сталкиваться с проявлениями враждебности… Мне думается, что, как только я займу некий пост, те люди, которых, по идее, я должен представлять, сотрут меня в порошок. Этот мир так жесток… В мире геев и лесбиянок существует абсолютное неприятие такой разновидности лидерства. Это капризный мир… Не хочу прозвучать двусмысленно, но, наверное, мы просто воспринимаем вещи иначе. Я, например, точно воспринимаю все иначе.
Я боюсь разувериться в нас самих, укорениться во мнении, что мы посредственности, люди, которым не нужна эмоционально наполненная жизнь, не нужна полноценная политическая жизнь. Я боюсь возврата к старому. Я — не виг. Я не хочу думать, что подобное неизбежно. Я уверен: всегда существует выбор. Именно поэтому я был склонен рассматривать брак по меньшей мере как некое остаточное явление, нечто вроде реального наследия СПИДа, но не получилось. Результаты по Гавайям и Аляске говорят о том, что нам предстоит еще очень многое сделать, чтобы убедить людей, что это реальность, что нам это нужно и что мы это заслуживаем. Но еще больше нужно прилагать усилий к тому, чтобы убедить самих себя, что мы заслуживаем. Как это трудно. Невероятно трудно.
Мне во многих отношениях кажется, что эта книга («Незамеченная любовь») — не что иное, как попытка провести черту под определенной частью моей жизни и попытаться двигаться дальше. И мне кажется, я не смог бы жить дальше, не написав ее, так что можно сказать, это своего рода исповедь. Наверное, так оно и есть. Книга возникла, подкатилась к горлу, как рвота. Даже абстрактный материал возникает подобно рвоте. Она достигла того момента, когда я понял, что не стану ее заканчивать, потому что мне больше нечего сказать, например, о дружбе, и я просто (имитирует звук рвоты) за две недели дописал последнюю вещь до конца. Три-четыре часа в день писал, пока хватало сил.