Из-за террориста Теда Качински мы теперь не можем отправить по почте посылку, не вручив ее лично почтовому служащему. Из-за людей, разбрасывающих на шоссе шары для боулинга, мы вынуждены возводить вдоль дорог высокие заборы.
Такое впечатление, будто мы пытается отгородиться от всего на свете.
Нынешним летом Дейл Шеклфорд, человек, обвиненный в убийстве моего отца, заявил, что государство приговорило его к смертной казни, но он и его белые друзья-расисты изготовили и закопали вокруг Спокейна, штат Вашингтон, бомбы со спорами сибирской язвы. Лиши его государство жизни, в один прекрасный день какой-нибудь олух откопает такую бомбу, и погибнут десятки тысяч людей. Между собой прокуроры назвали это заявление «шекл-фрейдистской ложью».
Нас ожидает миллион новых причин, почему невозможно прожить свою жизнь. Нам ничего не стоит похерить имеющуюся у каждого из нас возможность преуспеть в жизни, переложив вину на кого-то другого. Можно сражаться против всего на свете — против Маргарет Тэтчер, владельцев недвижимости, желания открыть аварийный выход в самолете… всего, что, как вам кажется, не угнетает вас. Можно жить кьеркегоровской ненастоящей жизнью. Или же совершить то, что Кьеркегор назвал Прыжком ВЕРЫ, когда мы перестаем жить с оглядкой на обстоятельства и начинаем новую жизнь, становясь движущей силой того, чему, как нам кажется, должно быть.
Нас ожидает миллион новых причин, чтобы жить дальше.
Что выходит из моды в данный момент, так это очистительная «трансгрессивная проза».
Фильмы вроде «Тельмы и Луизы», романы вроде «Банды с разводным ключом» — те, кто их смотрит или читает, вряд ли способны смеяться и понимать. Так что пока придется делать вид, будто мы не злейшие враги самим себе.
Конфронтация
В этом баре невозможно поставить бутылку с пивом на стол, потому что тараканы заберутся по этикетке и упадут внутрь.
Каждый раз, когда вы ставите бутылку, в следующем сделанном вами глотке пива обязательно оказывается дохлый таракан. В баре были стриптизерши-филиппинки, в перерывах между выступлениями они в крошечных бикини спускались в зал — немного подзаработать. За пять долларов они утаскивают пластмассовое кресло в тень между ящиками с пивом и, усевшись вам на колени, танцуют.
Мы заходили в этот бар потому, что он располагался рядом с больницей Доброго Самаритянина.
Мы навещали Алана. Мы сидели у него до тех пор, пока благодаря анальгетикам он наконец не засыпал. После этого мы с Джеффом отправлялись пить пиво. Джефф донышком бутылки одного за другим давил ползающих по столу тараканов.
Мы говорили со стриптизершами. Мы говорили с парнями, сидевшими за соседними столиками. Мы были молоды, моложавы, нам еще не было тридцати, и как-то вечером официантка спросила нас:
— Если вы уже сейчас приходите поглазеть на наших девочек, что с вами будет, когда вы состаритесь?
За соседним столиком сидел врач, он был значительно старше нас и многое нам объяснил. Он рассказал, что сцену специально подсвечивают красными и черными софитами, чтобы на руках танцовщиц не были видны синяки и следы от уколов. По его словам, ногти, волосы и глаза девушек могут рассказать о болезнях, перенесенных ими в детстве. Их зубы и кожа — о том, как они питаются. А их дыхание, запах их пота — о том, от чего они скорее всего умрут.
В этом баре все было липким — и пол, и столы, и все остальное. Говорят, сюда частенько заглядывала Мадонна, когда в Портленде снимался фильм «Тело как улика». Правда, я к тому времени уже перестал бывать в этом баре. К тому времени и Алан, и его рак были уже мертвы.
Эту историю я рассказывал и раньше: однажды я пообещал своей подруге познакомить ее с Брэдом Питтом, если она позволит мне участвовать в аутопсии покойников в морге медицинского колледжа.
Она трижды проваливала экзамены, но поскольку отец у нее был врач, то подруга всякий раз начинала курс заново. Тогда ей было столько лет, сколько мне сейчас, она в своей учебной группе была самой старшей, и ночью мы вскрыли три трупа, чтобы студенты-первокурсники могли на следующий день изучать их на занятиях по анатомии.