Дело в том, что в один прекрасный день к моим уравнениям не прибавилось ни строчки. И ни одной новой гайки — к моделям. В тот день просто не хотелось работать. То же самое повторилось на второй и на третий день. Это уже было неожиданностью.
Пришлось проверить аппарат. Но нет, он действовал по-прежнему безукоризненно. Может быть, заболел?
Но градусник показал 36,6°.
Напрасно я усаживал себя за письменный стол — рябило в глазах, строчки казались чужими. Больше того, я с ужасом вдруг понял, что с трудом разбираюсь в тех уравнениях, которые совсем недавно составил сам.
Подчиняясь какой-то неведомой силе, я встал из-за стола и вышел на улицу. Прохожие мелькали, как в ускоренном фильме, мимо плыли витрины магазинов и рекламы. Вдруг я увидел себя в большом зале, за столиком. Официант подливал, а я пил бокал за бокалом. Вот как обернулось! Неизвестно, как ноги донесли меня домой. Но то, что я увидел в кабинете, моментально выветрило весь хмель. Напарник сидел за столом и строчил, строчил в тетрадях!
— Что вы там пишете? — Интонации моего голоса были не очень-то вежливыми.
— Коллега, — услышал я, — в рукописи есть ошибки. Сначала все было верно, но вот в последние дни расчеты пошли не в ту сторону,
— Позвольте! — воскликнул я.
— Все уже исправлено, коллега, — чуть усмехнувшись, продолжал напарник, не давая мне опомниться. — Вот смотрите сами.
На какое-то мгновение обычная ясность вернулась ко мне, я понял: напарник прав. Действительно, ошибки уже были исправлены.
Я сидел в своем кресле, в другом кресле сидел он, и как из тумана до меня доносились слова, его слова…
— Вы не ошиблись тогда, назвав меня коллегой. Как видите, теперь я не хуже вас разбираюсь во всех этих схемах, чертежах, выкладках и машинах. По-видимому, аппарат, придуманный вами, передал мне качества и знания вашего мозга. Он же, обрабатывая наши тормозные процессы, передал вам и кое-какие из моих свойств, увы, не лучшие. Хотим мы этого или нет — так случилось. Однако дело есть дело, и оно не должно страдать. Выход один; теперь спать должны вы, я же — заниматься делами до тех пор, пока мы снова не придем в первоначальные состояния.
Боже мой, он даже говорил моими формулировками! Моими интонациями! Я мог спорить с кем угодно, но со своей логикой?..
— Да, да, дело не должно страдать, — безучастно отозвался я, и аппарат был включен снова…
Теперь мы подменяли друг друга как по вахтенному расписанию. Работа действительно кипела. До чего не догадывался я — догадывался он, ошибется напарник — замечаю я. В особо сложных местах аппарат отключался, и загвоздка устранялась сообща.
Одно не давало покоя: сознание того, что 50 процентов наслаждения от бурно кипящей работы проходит мимо меня. Конечно, я мог, недолго думая, убрать аппарат. Но кто мог сказать наверняка, через какой срок подсознание полностью освободится от печально приобретенных свойств? Нет, непредвиденностей мне больше не хотелось, и в одну из своих смен я перебрал механизм аппарата таким образом, чтобы сумма наших процессов привела нас, наконец, к первоначальным и стабильным состояниям. Монтаж оказался сложным, хлопотливым и занял почти весь период моего бодрствования. Но зато уснул я удовлетворенный и успокоенный.
Увы, мой напарник оказался не из тех, кого легко провести, он все заметил и, в свою очередь, весь свой срок ухлопал на восстановление аппарата.
Вот где началась борьба гигантов! Он свое, а я свое! И все молча, с утайкой, как будто ничего особенного. Здороваться мы перестали, обмениваться мнениями тоже. А конца этому, видно, не было — схватка абсолютно равных возможностей!
Основная работа была, конечно, забыта. Куда там — обоих охватило состояние азарта… Кто кого!
Первым сдался я. Сдался или просто просветление пришло, не знаю. Собрал винтики и пружинки полуразобранного аппарата-посредника и разбудил коллегу. Он проснулся недовольный, пожалуй, рассерженный.
— Кажется, я недоспал свое, — холодно сказал он, поворачиваясь на другой бок, — делайте ради бога свое дело, а я свое дело знаю.
Я помолчал, собираясь с мыслями, а потом начал говорить как можно убедительнее, чтобы ни одно слово не пропало даром.
— Ни меня, ни вас не может удовлетворить создавшаяся ситуация. Как человек науки, вы должны понимать.
— Да, да, да, человек науки! — не выдержал он. — И не хочу быть чем-нибудь другим. И не уговаривайте…
— И не уговариваю! — тут уж разозлился и я. — Не уговариваю, но горжусь! Горжусь тем, что создал вас. Ведь мы доказали, что любой, может быть даже просто дурак, способен стать другим, захоти он этого. Мозг любого открыт, открыт для просветления.