Так он трудился целый день, не снимая безрукавки, не делая от жадности перерыва на обед. Обманывал он по маленькой давно. Почин в этом сделал еще тогда, когда работал продавцом в рыбном магазине и приспособился под чашку весов приставлять маленький магнит. К магниту привязал леску, а в петлю лески просовывал носок ботинка. Чуть заметит подозрительного типа, похожего на инспектора из райторга или просто такого интеллигентика, что может из-за недовеса шум поднять, — дерг за леску, магнит отскочит от чашки: весы в полном порядке, проверяй до седьмого пота, не придерешься. Одно плохо — пахло от него тогда крепко: селедочным рассолом и рыбной лежалиной, и молодые ткачихи из фабричного поселка воротили от него носы. Но Жмачкин за свою коммерцию держался крепко, и торговое дело, как он его понимал, знал туго. Потом подвернулась работа чище — в винной лавке. Там он «снимал сливки» — медицинским шприцем протыкал винные пробки и высасывал часть содержимого.
С десяти бутылок выходила одна лишняя. Если не лениться, прийти в лавку пораньше, можно заготовить в подсобке таких «сливок» литров пять.
На примагниченной селедке и коньячных «сливках» Жмачкин прибарахлился, обстроился, приобрел дачу, в которой души не чаял. А детей не было, выходила жмачкиному роду судьба увянуть на корню. О бездетности Жмачкин жалел, пока не случилось то, что у Петьки Косого трехлетний сынишка изрезал ножницами облигации «золотого займа». Крупную сумму изрезал, пустил в мусор все Петькины долголетние и нетрудовые накопления. Петька мальца крепко выпорол, а Жмачкин с этим наказанием в душе согласился и перестал думать о детях.
Чуть вечерело. Жмачкин подсчитал субботний барыш и побрился в четвертый раз за день.
Борода росла очень напористо.
«Болезнь, что ли, такая? — подумал Жмачкин. Другие лысыми ходят, последний волос винтом по лысйце укладывают, а у него, наоборот, излишки по волосам.
Мазь какую против бороды купить?
Знакомая буфетчица остолбенела, когда Жмачкин подошел за кружкой пива.
— Какой вы сегодня красавчик! — засюсюкала она. — Помолодели! Бородку отпускаете? Это теперь модно! Тут к нам художник приходил, молоденький, на стекле раков рисовал, тоже с бородкой…
Помолодел! Верно! С ним что-то случилось, а буфетчица отыскала слово, которое попало в самую главную точку. Он и в зеркало боялся смотреть, брился на ощупь. На голове-то, волосы тоже закурчавились и потемнели до сизи. Когда это было, что его за смоляной волос Цыганом девчата дразнили? Лет двадцать назад?
Не припомнить. Разве о кудрях думалось, когда в магазинной подсобке шприцем вино из бутылок вытягивал?
Помолодел! Представь себе, Жмачкин, что ты ив самом деле омолодился. Смешно! С паспортом неувязочка получится, недовес по годам. Слыхал ты нечто подобное? Нет. И никто не слыхал.
А тут — приходишь в амбулаторию: «Здрасьте, товарищ доктор, я омолодился». — «Как? Что?» Шум, треск… Сестрички, конечно, из соседних кабинетов сбегаются. Академики на собственных машинах приезжают. Фотографии в газетах. И Жмачкину крышка, все его барыши кастрюлькой накрылись. Жить не дадут! Посадят на манную кашу, ради науки исследовать начнут. Захочешь пива холодненького, а тебе — манную кашу. Затиснут в какой-нибудь научный институт, заставят жить благородно. Академики, конечно, на жмачкином омоложении большие деньги заработают, сами будут дома по коньячку прохаживаться, а ему кашу с витамином и пижаму больничную. А он не хочет!
Что-то неведомое и слишком большое наваливалось на Жмачкина, непосильное для мелкой его души и мелких мыслей.
Мертвая пустая дача ждала его.
Впрочем, в тот день голубая вода подземного источника все изменила, и дача ожила. Ручеек голубой воды добрался до забора, наткнулся на столб, изменил направление, потек вдоль границ жмачкиных владений, пропитал землю, в которую были вкопаны столбы, — и забор преобразился. Жмачкин гордился своим забором. На плотно притиснутые, паз в паз, доски, что стояли глухой стеной, он набил второй слой досок вдоль и внахлестку. Сейчас из каждого сучка, из каждой трещины в серых досках торчали зеленые, коричневые, розовые, бледно-зеленые и коричнево-красные побеги.