Поджидая, пока бурильщики выпилят отверстие а стене замка, они уселись в жидкой тени яблонек. Косые лучи солнца прорезали розовую пыль.
— Он так спешил, — закончил Кушак, — убраться из лаборатории, пока я не заметил пропажи пробирки, что не захватил ампулу с бактериями, убивающими фораминифер. Его счастье, что колония имеет тенденцию развиваться по вертикали — амебы оставили ему в середине жизненное пространство.
— Ну да, — сказал химик. — Он рассыпал культуру внутри своей опалубки и стал ждать, пока дом вырастет. И опоздал выбраться наружу.
— Его будут судить, — сказал убежденно молодой человек.
Кушак улыбнулся.
— Судить надо меня. Я его воспитал. Ни разу у меня не хватило силы духа послать его ко всем чертям. Вот он и брал.
— Вы не один такой, — сказал Грикуров.
— А с другой стороны, — сказал Кушак, — объективно он принес нам пользу. Поставил опыт в промышленном масштабе.
— Нет, — сказал молодой человек. — Его надо судить. Или заставить возместить ущерб. — Молодой человек показал на дачников, стаскивающих матрацы и посуду в дома.
— Здесь он! — закричал бригадир бурильщиков. — Живой!
— Пошли, — сказал Кушак, поднимаясь. Он не сомневался в способностях “ангела”. — Года через два мы все будем жить в домах, построенных по “методу Вольского”.
— Тогда я напишу в газету, — сказал Грикуров. — Это будет фельетон века.
Вольского извлекли из люка. Он обессилел, ноги его не держали. Он увидел Кушака, но взгляд его не задержался на школьном товарище. Он прошептал;
— Воды…
Шепот показался Кушаку несколько театральным. Хотя он тут же подумал, что несправедлив к Вольскому. Тому пришлось многое перенести — несколько часов в розовой душной камере, и стены все сближаются и сближаются…
Напившись, Вольский разрешил санитарам отвести себя под руки к “скорой помощи”. От носилок он отказался. Он прошел совсем рядом с Кушаком, узнал его наконец, но не смутился.
— Как же ты мог, Коленька? — сказал он тихо.
— Что? — удивился Кушак.
— Как же ты недоработанный материал в производство пустил? — продолжал Вольский. — Я же чуть не погиб на испытаниях.
— Ты все продумал, пока сидел там? — спросил Кушак.
— Да, Колюша, — сказал Вольский, глядя ему прямо в глаза, — я многое продумал.
Тяжело обвисая на руках санитаров, Вольский подошел к “скорой помощи” и нагнулся, забираясь внутрь. И тут же выглянул наружу, нашел глазами Кушака, который так и не двинулся с места, и сказал: — А все-таки у нашего материала большое будущее.
“Скорая помощь”, взревев, умчала Вольского. Розовая пыль медленно оседала. Трехэтажная бочка возвышалась над дачным поселком и обещала стать долговечной достопримечательностью этих мест. Химики сворачивали палатку. Пожарники напяливали брезентовые робы, разбирали каски, занимали места в машине.
ВЯЧЕСЛАВ МОРОЧКО
Ёжик
Рейсовый грузовоз держал курс на Землю. Вся программа полета, заложенная в газообразный “мозг” корабля, выполнялась без участия людей. На борту находился только один человек — пилот-контролер.
Пер уже не один год работал на автогрузовозах. Отправляясь на самые отдаленные орбитальные станции, он порой месяцами не видел родной планеты. Однако с тех пор, как в жизнь пилота вошла Сольвейг, земное притяжение обрело для него новый смысл: на Земле он не представлял себе длительного существования без космоса, в полете — жил мечтою о встрече.
Теперь, когда очередной рейс подходил к концу, волнение его возрастало с каждой минутой. Прижимаясь к прозрачному кристапласту иллюминатора, он готов был поделиться своей радостью с каждой звездочкой, сияющей на лишенном горизонта небе. Пер не представлял себе, как мог жить до встречи с Сольвейг: он стал теперь совсем другим человеком. “Да разве я теперь человек? — смеялся он про себя. — Я — Ёжик!” Иногда он протестовал! “Сольвейг, у меня ведь и прическа в порядке, и характер совсем не колючий. Почему ты все время называешь меня ежом?” — “Потому что ты — Ёжик”, - отвечала она.
Это случилось внезапно. Мерный гул корабельных двигателей, легкое дрожание корпуса, звездная бесконечность за бортом — все было как всегда. Но какое-то смутное чувство беды заставило Пера сделать шаг в сторону пульта. А уже в следующее мгновение страшная сила отбросила его к задней стене рубки. На секунду он потерял сознание, но грохот захлебывающихся тормозных двигателей привел его в чувство, что-то тянуло корабль вперед, сообщая ему возрастающее ускорение. Перегрузка становилась невыносимой. “Только бы добраться, до камеры”, - думал Пер. Он полз вдоль гладкой переборки корабля, и каждое движение стоило ему невероятных усилий. В ушах теперь стоял сплошной гул, а перед глазами расплывались радужные круги. Он двигался медленно, почти на ощупь, пока одеревеневшие руки не провалились в люк антиперегрузочной камеры. Пер уже не помнил, как очутился внутри, только почувствовал, что сработала автоматика защитной аппаратуры. Стало легче дышать. Но передышка длилась недолго: даже сквозь шум в ушах пилот услышал невероятный грохот, и новая, еще более мощная волна перегрузки сломила противодействие защитных сил.