— О чем говорят тюльпаны? — спросил он, не разжимая пальцев и все так же сосредоточенно глядя в землю.
“У него навязчивая идея, — подумал я, — еще чего не хватало!..” Но лицо у старика было добрым, светлые близорукие глаза излучали доверие.
— Меня зовут Борис Андреевич Бельский, — сказал он. — Я сегодня приехал из Южного Казахстана. Ездил смотреть тюльпаны…
“Ботаник”, - решил я.
— Какое чудо эти тюльпаны! — продолжал он. — Миллионы тюльпанов. И какая загадка!..
— Простите, — сказал я, — для меня здесь что-то неясно…
Для меня ничего не было ясно — ни разговор, начатый Бельским, ни цель разговора. Но человек обращался ко мне, молчать было нельзя, отсюда это компромиссное “что-то”. Ничего я в разговоре не понимал.
— Так вы их не слышите? — кивнул он на ветку саган-далиня и маки.
— Нет, не слышу, — признался я.
— Как жаль! — воскликнул Бельский. — Мне показалось, что вы их слушаете и я не один!..
Он поглядел на меня долгим взглядом.
— Ни одного человека, — сказал он. — Кроме меня… — И опять опустил голову.
Мне показалось, что у него горе, что он не может собраться с мыслями и как-то отвлекает себя от очень большой заботы.
— Ничего, — сказал я сочувственно, — пройдет…
— Не проходит, — возразил он. — С самого детства. Но понимать их по-настоящему я начал лет десять тому назад. Ах, если бы раньше! Ведь мне шестьдесят семь!..
— Успокойтесь! — сказал я, все еще предполагая, что у него горе.
— Вы о чем? — спросил он.
Я не знал, о чем говорю, но вопрос отрезвил меня. Пожалуй, мне давно надо было задать этот самый вопрос ему. Но, все еще думая о потерянном вечере, я спросил дипломатически:
— Вас что-нибудь беспокоит?
— Легко сказать — беспокоит! — воскликнул он. — Мне просто не верят! — Бельский наклонился ко мне, глядя поверх очков. Очки у него были с двойными стеклами, я ни у кого не видел таких очков. — Меня считают лжецом! — продолжал он. — А я слышу, как разговаривают цветы!
— Цветы?… — переспросил я.
— Да, молодой человек, цветы! Каждый по-своему! И каждый связан с какой-то звездой.
Я подумал: не встать ли мне и не уйти вниз по склону? Он задержал меня.
— Рододендрон связан с Денебом, — сказал он, беря ветку саган-далиня из моих рук. — Маки — с Алголем. Ромашки… Боже мой, ромашки, не знаю, с какой звездой они связаны!.. И так каждый цветок. От самого невзрачного до тюльпанов!
Он все еще держал ветку рододендрона. Я не отпускал ветку, боясь, что букет в моих руках рассыплется. Мы так и сидели, связанные, точно нитью, веткой сагандалиня.
— Вы когда-нибудь спрашивали себя, — продолжал Бельский, — почему в мире так много цветов и почему они похожи друг на друга, как звезды?
— Нет, не спрашивал, — сказал я.
— А ведь это миниатюрные телескопы! Радиотелескопы, молодой человек, и все они обращены к звездам!
В бреду старика — если это был бред — чувствовалась последовательность. Но еще больше чувствовалась убежденность, и это мешало мне уйти — вовсе не ветка рододендрона, которую мы держали вдвоем. Ветку я мог бы ему отдать, но меня начал захватывать разговор. Не безумие разговора — безумия не было в глазах Бельского, в интонациях его голоса. Была убежденность. Старик и меня заражал убежденностью. Мне хотелось послушать, что еще скажет этот странный человек.
— Посмотрите, — он отпустил наконец ветку саган-далиня, — каждый цветок — будь то ноготки, мак или орхидея — имеет венчик в виде развернутой чаши, стерженек или систему стерженьков в центре. Взгляните на этот рододендрон: разве это не радиотелескоп с ажурным зеркалом и стоячей антенной?… Мы проходим мимо, мы не замечаем чуда, потому что оно привычно. Но это антенна, приемник, настроенный на определенную волну, он принимает передачи из космоса. Остается усилить их и разобраться в них. Хотите послушать?
Бельский расстегнул кожаный футляр, в котором, как я думал, находился фотографический аппарат, вынул прибор, похожий на мини-транзистор. С одной стороны под металлической сеткой я рассмотрел круг вмонтированного в корпус динамика, с другой стороны в пластмассовой рамке было натянуто несколько волосков. Этой стороной он приблизил прибор к макам в моей руке. Из динамика полилась тихая, мне показалось даже, робкая, музыка: пели два инструмента — один низким, другой высоким тоном. Но это были не виолончель, не скрипка, не саксофон, мелодия была неземной, непривычной и в то же время нежной, волнующей, будто голоса звали к себе и не надеялись на ответ.