— Борис Андреевич. — обратился я к старику, — вам понятен смысл передач?
— Музыка, — ответил он. — В большинстве это музыка, и ее можно понять. Музыкой легко выразить радость, надежду, призыв, отчаяние. Все это есть в звездных мелодиях.
Бельский замолчал, замедлил шаги.
— Одного не могу понять, — сказал он, — о чем говорят тюльпаны?
Я уже слышал этот вопрос. Очевидно, он волновал Бориса Андреевича.
— Почему тюльпаны? — спросил я.
— А вот послушайте, — сказал он. — У меня есть запись… Он достал из кармана картонную коробку, порылся в ней, вынул обрывок ленты. — Дайте-ка на минуту, — взял из моих рук звездофон. Щелчок — лента вставлена. — Слушайте, — сказал он.
Из динамика полился шелест, шепот, невыразимо далекий, слабый, таинственный. Казалось, это шорох дождя по крыше; можно было проследить всплески отдельных струй, звон капель. Но это не было ни то, ни другое. Звучал живой голос, и те же всплески можно было приравнять к вздохам и паузам между фразами. Проходили секунды, минуты, шепот не прекращался — так же звенели капли, слышались вздохи и шорох таинственной передачи.
— Это Мицар, — пояснил Бельский. — Двойная звезда в созвездии Большой Медведицы. Тюльпаны принимают Мицар…
Может быть, впервые за весь разговор с Бельским я почувствовал фантастичность встречи с этим удивительным человеком. До этого мое внимание было поглощено звездофоном, чудесами, которые показывал и о которых рассказывал Бельский. Откуда он, кто он, этот старик? Может быть, он вовсе не человек, а звездный пришелец? Почему никто не знает о нем, о его открытии? Что он делает на горном курорте?… Я обернулся к Вельскому:
— Расскажите о себе, кто вы?
Бельский не ответил на вопрос, — может быть, не расслышал: мы пробирались между кустов, то и дело приходилось отводить ветки руками, чтобы не поцарапать лицо. С минуту, наверное, слышалось похрустывание хвои, шелест листвы. Может быть, Бельский не хотел рассказывать о себе? Я уже приготовился повторить вопрос, но он заговорил сам.
— Я уже рассказал, — отозвался он в темноте. — Почти все рассказал — о детстве, об учебе, изобретательстве. А так — что еще рассказать вам? Пенсионер я, — смущенно признался он. — Семь лет как вышел на пенсию. По Возрасту и по стажу. — Опять эти слова прозвучали у него так, как будто произносить их ему было неловко. — Семьи у меня нет, — продолжал он. — И не было. Перекати-поле, бобыль — говорят о таких, как я… А может, это и лучше…
Мне показалось, что он улыбнулся. Я вспомнил его. улыбку, стесненную, рассеянную. Странный, неприспособленный человек: имеет в руках такое изобретение… Он, кажется, не ставит его ни во что. Или не понимает ему цены. Или никто не понимает его. Я ведь тоже с первых фраз принял его за сумасшедшего.
— Так я свободнее, без семьи, — говорил Бельский. — Хожу по стране, езжу. Приглядываюсь к цветам. Был на Кавказе, в Крыму, на Памире. Сейчас вот — здесь. Остановился в Доме для приезжих… Пишу монографию. Не могу подобрать названия. Может быть, это будет “Цветы и космос”. Звучит неубедительно, по-детски… Надо бы еще поездить по свету, — продолжал он, — собрать побольше материала. Хочу побывать в Австралии. Узнать, о чем говорят Канопус и звезды Центавра…
Говорил он скучно, неинтересно, словно ему не хотелось рассказывать о себе. Это была проза после высокой поэзии о цветах и о звездах, которую он только что мне поведал. Он чувствовал эту прозу и на полуслове прервал рассказ.
Остаток пути мы прошли молча, каждый думая о своем: Бельский, наверно, о звездах, я о заводе, лаборатории, о диссертации, которая пишется с трудом. Что бы сказал о моей диссертации Бельский, если б его спросить?…
Нет, об этом я его не спрошу. Это не главное. Главное в нем самом — что-то необычайное, неповторимое.
— Как вы объясняете, — спросил я, — свою восприимчивость к голосам звезд? Вы говорили, что в детстве слышали пение и шепот цветов.
— Как объясняю? — спросил он. — Может быть, это аномалия. Может быть, норма. Мне думается, в каждом человеке сидит то же, что и во мне. Может быть, каждая клетка нашего тела не только излучатель радиоволн — это доказано, — но и приемник. Может, у меня обостренное восприятие. И такого же восприятия можно добиться для каждого. Мало ли загадок таят нервная система и человеческий мозг. Надо искать…
— Надо искать… — как эхо, повторил я его последнюю фразу. Старик прав: впереди поиски и открытия.