Здесь, на “диком пляже”, они впервые увидели друг друга. И познакомились. И с тех пор никогда не изменяли этому месту.
Когда Ямамото пришел на пляж, О-Мару еще купалась. Небольшая волна накатывалась на берег и, отступая, шуршала камешками. Увидев мужа, О-Мару помахала ему рукой и пошла к берегу.
Вообще нет, наверное, ничего более грациозного, чем выход из неспокойного моря молодой женщины. Особенно, когда у нее под ногами не песок, а скользкие голыши и гравий. Тонкая фигурка женщины, не уступая волне, изящно изгибается и колеблется, руки совершают мягкие пластичные движения, помогая телу сохранить равновесие. Ямамото на короткое время даже забыл о своих горестях, любуясь этим поистине удивительным действом. Жена шла улыбаясь; она всегда улыбалась, видя его на знакомом месте.
Море. Они и поженились-то не как все люди. Они поженились в шторм, на корабле, в открытом море. У них не было никаких документов, справок. Даже простенькой медицинской справки. Им выдали свидетельство о браке — маленький шедевр, исполненный в акварели и заверенный личной печатью капитана. Вся команда корабля и все пассажиры пили за их здоровье. И капитан разбил о палубу хрустальный бокал. Даже море ревело в их честь. Они получили тогда тысячу подарков. И все были счастливы: и они, и капитан, и экипаж, и пассажиры.
Аристотель при этом воспоминании глубоко вздохнул и придал лицу спокойное, почти беззаботное выражение. Она еще ничего не знала и шла радостная и возбужденная купанием. Она еще играла с волной, ничего не подозревая. Сев рядом с мужем прямо на горячие камни, она провела руками по купальнику, отжимая воду. Посерьезнев, спросила:
— Что сказал доктор, Ари?
Он молчал, не зная, с чего начать. Глаза у нее стали жесткими и совсем черными. Пропали даже коричневые пятнышки на зрачках. Она с беспокойством повторила:
— Что сказал доктор, Аристотель?
Растерянный, остро жалея ее и себя, он неожиданно сказал. И это тоже произошло помимо него.
— Доктор сказал, что ребенок не должен родиться!
Оживление, еще остававшееся на ее лице, как будто унесло острым ветром, дувшим с моря. Она спросила:
— Почему?
— Потому что ребенок может родиться без рук.
— Почему? — упрямо повторила она.
— Потому что генетический код наследственности разрушен радиацией. Это все из-за атомных войн и испытаний, — извиняющимся тоном объяснил он.
Она заплакала. Неожиданно. Не дослушав фразу. Она плакала, нагнув голову к голым коленям, и на ее шее, у самого плеча, вздрагивала какая-то мышца.
Он стал гладить ее по плечу. Она обхватила рукой его кисть. Погладила.
— А ты что думаешь?
— Может, пусть он родится? — неуверенно сказал Ямамото.
— Без рук?
— Делают же протезы! — Он был совершенно подавлен. Сейчас все обрушилось на него.
— Протезы у детей временные, — возразила О-Мару, продолжая безотчетно гладить его руку, — они хрупкие, ломаются. Ребенок не может достаточно надежно ими владеть. Боже мой, — она опять заплакала, — никогда ни одна женщина не сможет погладить его по руке…У него будут кибернетические механизмы вместо рук. Совершенно одинаковые, выпущенные на конвейере аппараты…
— Когда он вырастет, ему поставят биопротезы, — попытался возразить он, — и он сможет ими работать не хуже других людей.
— Я не хочу! — закричала она. — У людей живые руки разные… Твоя правая — сильнее и больше, — е нежностью сказала она, — а на левой на пальцах выросло несколько волосинок.
Она встала.
— Я пойду пройдусь. Не ходи за мной, милый.
— Я не могу оставить тебя одну! — заволновался Ямамото.
— Не беспокойся, ничего со мной не случится. Я ничего не собираюсь с собой делать. Мне только хочется побыть одной. Подумать. Ты не сердись на меня!
— Хорошо.
О-Мару встала, накинула на еще мокрый купальный костюм халат и пошла вдоль моря, осторожно ступая голыми ногами по дороге.
Ямамото долго следил за ее фигуркой в синем халатике-кимоно. А когда она скрылась за деревьями, задумчиво посмотрел на свои руки.