Детский хор затянул что-то трогательными, неокрепшими голосками. И тут Инночка вспомнила… Вспомнила песочные формочки, лопатку, цветные картинки, по которым рассказывала воспитательница детского садика, и хоровод с такой же непритязательной песенкой. Она вскочила и запела:
– “Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять. Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет… — Она стрельнула пальцем в зверька. — Пиф-паф! Ой-ой-ой! Умирает зайчик мой…” Зайчики, милые вы мои зайчики!
— Зайцы? — туго вспоминали мужчины. — Зайцы?…
— Зайцы — это безбилетные пассажиры, — заметил Джон Болт.
— Зайцы — это отблески от зеркала, — сказал инспектор.
— Нет, зайцы — это шары в бильярде, — возразил проповедник.
— Зайчишки, зайчишки! — по-детски засмеялась Инночка и, бесцеремонно ухватив двух зайцев за уши, закружилась с ними по салону.
— Зайцы, зайцы… — бормотал инспектор. — Точно, водились в древности на Земле такие зверюшки, и было их довольно много, но потом их всех истребили до единого. Я читал об этом в какой-то книге.
— Забавно, — задумчиво сказал Джон Болт. — Цивилизация без прописки. Космические странники. При случае не прочь прокатиться задаром на попутной ракете. Потому, верно, и безбилетников зайцами прозвали в древние времена.
— Одного не понимаю, — сказала Инночка, поглаживая зайцев. — Как же так получилось: когда их было много, никто не заметил, что они разумные?
— Никому в голову не пришло считать их морганья, — ответил инспектор. — У человека разговор с ними был короткий. Пиф-паф — и точка!
— Проморгали, — мрачно пошутил Джон Болт.
— Зайчики, зайчики, мальчики с пальчики! — напевала Инночка, тормоша зайцев. — Джон, у вас есть морковка? Они едят морковку.
Джон умчался в кухонный отсек. Через несколько минут зайцы аппетитно хрустели морковью. Четверо людей блаженно следили за ними, и лица у всех четверых стали совсем детскими…
Утром салон оказался гнетуще пуст.
— Н-да… — почесал в затылке Джон. — Сошли на своей остановке. Прямо через стены, как и вошли.
— Очевидно, Земля их не прельщает, — невесело заметил инспектор.
— Глупцы! — проворчал проповедник. — Глупцы мы, человечество! Варвары! Людоеды! Креста на нас нет!
Инночка плакала крупными слезами. Джон Болт, хлопнув дверью, ушел в рубку. Противно было видеть друг друга.
КЛУБ ФАНТАСТОВ
Ю. КАГАРЛИЦКИЙ
доктор филологических наук
Два вопроса Герберту Уэллсу
Мало о чем так долго спорили, как об отношениях литературы к науке. Этот спор ярким пламенем разгорелся в XVIII веке, и веское суждение о проблемах, в нем поднятых, высказал Гегель. Он возобновился в XIX веке, и свои аргументы привел Томас Генри Хаксли (Гексли). Он снова вспыхнул в наши дни. Что это за удивительный бесконечный спор? Почему стороны не только не могут прийти к соглашению, но и просто договориться о некоторых общих понятиях — за два-то столетия! Не служит ли это доказательством того, что литература и наука не имеют между собой ничего общего?
В некоторых случаях, — что греха таить! — не имеют. В декабре 1971 года “Литературная газета” начала дискуссию “Наука и общество”; среди прочих вопросов был предложен и наш, традиционный, — об отношениях литературы и искусства. Вот что ответил на него академик М. Леонтович: “Пренебрежение к литературе и искусству имеется у многих ученых. Я думаю, что чаще всего оно объясняется просто тем, что у большинства людей хватает сил на работу в одной области, а чтобы оправдать свое незнание других областей, они выдают это за пренебрежение к ним. То же часто имеет место у людей искусства по отношению к науке”. Доказательством правоты М. Леонтовича могли послужить слова английского профессора А. Мартина, лауреата Нобелевской премии по химии, приведенные на той же странице. Противник самой мысли о взаимосвязи литературы и науки, знаменитый химик в нескольких строчках с истинно научной полнотой показывает полное непонимание того, что такое искусство, зачем существует, что оно дает людям.
Но мы ведь говорим не о том, насколько совмещаются гуманитарные и научные представления в голове тех или иных литераторов или ученых. Речь идет об отношении этих двух областей в истории человечества, в его самосознании, а здесь трудно поспорить с Гегелем, который в “Лекциях по эстетике” дал классический ответ на этот вопрос. По словам Гегеля, в каждую эпоху существуют “служебные” литература и наука, направленные на развлечение или на достижение каких-то узкопрактических целей, и те литература и наука, которые своей задачей ставят постижение мира. Последние близки между собой.