Разумеется, Уэллс делает далеко идущие выводы из мысли о возможностях хирургического преобразования живого существа, но при этом аргументы его убедительны, и он нигде не преступает границ научного мышления. Тридцать пять лет спустя — срок немалый при характерном для науки XX века бурном развитии в книге “Наука жизни” (на этот раз не научно-фантастической, а научно-популярной и притом написанной в сотрудничестве с одним из крупнейших английских биологов нашего столетия — Джулианом Хаксли) Уэллс снова касается вопроса о возможности пересадки органов и даже “создания одного организма из двух, производства сложных существ или химер”. При этом, замечает Уэллс, “легче всего манипулировать с яйцами или с эмбрионами на ранней стадии развития”, но о причинах, мешающих успеху опытов со взрослыми особями, он опять не говорит ни слова. Он не может ничего добавить к тому, что написал в 1895 году, — биологическая несовместимость по-прежнему не открыта. Его предположения, высказанные в конце XIX века, сохраняют в 1931 году свою научность. Затем положение переменилось, но новейшие успехи в пересадке органов вернули убедительность роману Уэллса. Мы знаем о трудностях, о которых не подозревал автор “Острова доктора Моро”, но мы же сделали и первые шаги для того, чтобы эти трудности преодолеть.
Как легко заметить, “недостаточность” аргументации Уэллса по-своему помогла ему перебросить мост через период, когда пересадка органов считалась невозможной, к периоду, когда она снова стала в повестку дня. “Художнический” подход к науке не помешал, а помог ему как ученому. Но удалось ему это лишь потому, что и в качестве художника он оставался в пределах научного мышления. Наука не просто дала ему факты, от которых оа мог оттолкнуться, чтобы создать образы и построить сюжет. Она помогла ему создать метод, найти подход к миру, приносивший огромные плоды в области литературы прежде всего, но кое в чем и в науке. Ибо то, чем занимался Уэллс, не было, пользуясь выражением Гегеля, “служебной наукой” и “служебным искусством”. Это были Наука и Искусство, направленные на постижение мира, а они близки между собой.
В том же “Острове доктора Моро” это сказалось достаточно полно. Зверолюди, населяющие этот роман, — это, если угодно, существа не просто фантастические, а скорее научно-фантастические. Но последнее только увеличивает их воздействие на нас и масштаб романа в целом.
Это был один из романов Уэллса о Человеке и о Науке, о путях прогресса, опирающегося на эти два краеугольных камня его веры. Самый факт возрождения животной аллегории в конце прошлого и начале нашего века был обязан тому, что дарвинизм, покончив навсегда с библейской легендой, уничтожил пропасть между человеком и одушевленной природой. “Нам всегда говорили, — писал Хаксли в статье “Об изучении биологии” (1876 г.), — что человек занимает в природе положение особое и изолированное, что, хотя он живет в природе, он к ней не принадлежит… и что он — великая центральная фигура, вокруг которой вращается все в мире. Но от биолога вы услышите нечто совсем иное”.
Теперь между человеком и животным не просто выискивались традиционные басенные параллели, нужные писателю, — аллегория обросла плотью реальности, приобрела убедительность, басня стала фантастикой. Общность поведения и реакций отныне могла обосновываться действительной общностью происхождения. Насыщенность мыслью при этом не уменьшалась — она возрастала, мысль теряла былую отвлеченность, а поступки героев переставали быть примером и иллюстрацией. Мысль должна была проникнуть к глубинам мироздания со всей его недоступной элементарной логике сложностью; она должна была приобрести общемировоззренческое значение. Вот почему Уэллс однажды назвал “Остров доктора Моро” “теологическим гротеском”. Это был роман о Человеке и о Науке и потому для Уэллса — о существе мироздания.
Дарвинист Уэллс отнюдь не показал себя, вопреки мнению Шоу, человеком “без воображения, философии, поэзии, совести и приличий”. Он писал ради человека и вполне мог бы повторить слова Шелли, которым перед этим зачитывался:
Но ему, чтобы поверить в торжество совершенства, надо было предупреждать об опасностях, стоящих на пути человека, а для этого анализировать мир трезво, не поддаваясь иллюзии, исходя из науки.