Повесив пальто на вешалку, Андрей Андреевич достал из его кармана и яблоко, и ту записку.
— Был у нас кто-нибудь сегодня вечером?
Светлана даже глаз не подняла:
— Юрка приходил. Мы его выставили: мешает… Да, к тебе приходил какой-то тип, вроде корейца или японца. Принес пакетик, говорит — от знакомых. Да там. На письменном…
— Пакет? Мне? Что, из артели?
Отложив рассказы и показы на потом, Андрей Андреевич, слегка удивленный, прошел в комнату. Пакеты на дом со службы он получал разве только в далекие довоенные годы, но тогда и служба у него была не “Ленэмальер”.
…В их с Марусей комнате было полутемно. На большом столе горела его собственная старинная канцелярская лампа с зеленым фаянсовым колпаком: с трудом, но отстоял ее от своих дам. Справа, на грудке отчетных “дел”, лежали счеты; слева, на краю стола, стоял и арифмометр, не пользовавшийся особой симпатией хозяина. А посреди стола на розовой глянцевитой бумаге был небрежно положен небольшой, туго перевязанный поверх серо-желтой оберточной бумаги пакет.
Не без недоумения — на пакете не было ни адреса, ни какой бы то ни было надписи — Коноплев разрезал перочинным ножичком своим прочную, крепко витую, вроде как сизалевую бечевку. Бумага, похрустывая, развернулась. Два предмета оказались внутри: плотная книжка в сером парусиновом переплете с кожаной застежкой-хлястиком и совсем небольшой, почти кубический, лакированный черный ящичек, похожий на китайские или японские, но с каким-то совсем незнакомым — не то растительным, не то геометрическим — тускло-цветным орнаментом. Однако Коноплев не успел даже приглядеться к этой шкатулочке. Он, не веря себе, смотрел на книжку. По грубой холстине ее корки было химическим карандашом по мокрому написано: “А. Коноплев. Дневник № 2”.
Что это могло значить?
Руки Андрея Андреевича задрожали. Торопясь, не сразу догадываясь, что и как нужно сделать, он сдвинул тоненькую дощечку-крышку. Красная внутренность ковчежка полыхнула горячим светом. В этот же миг бухгалтер Коноплев тяжело опустился на свое старое, покрытое вытертым ковриком рабочее кресло. В коробке, на слое какой-то сероватой ваты или скорее растительного пуха лежало точно такое же буро-золотистое яблоко, как то, которое он все еще держал в руке. Синие буквы замелькали перед ним: “Это — второе. В день третьего ты придешь к Золотоликой…”
В столовой громко пробили стенные часы с башенным боем. Светочка двинула стулом по полу, взбираясь на него с ногами. Рая Серебрянкина на кухне громко пела про какие-то голубые глаза…
Андрей Коноплев, человек средних лет и средней жизни, ничего не видя, смотрел в окно, где за темным стеклом отражались в невской воде фонари Василеостровских линий — Второй и Третьей… Больше ничего там не было видно…
ГЛАВА II
ОТ СМЕШНОГО ДО ВЕЛИКОГО…
В тот ветреный, еще не холодный, то дождливый, то ясный осенний ленинградский день смешное и обыденное вдруг ни с того ни с сего надолго ушло из жизни бухгалтера А. А. Коноплева. Ушло, как какая-нибудь подвижная кулиса в театре, даже не стукнув… Реалистическая бытовая повесть на полуслове перешла в причудливый гротеск, в фантасмагорию. И все это — без всяких видимых причин.
Вот тут интересно спросить у вас, читающих эти строки: замечали ли вы довольно существенную разницу в мужском и женском отношении к литературным произведениям? Наблюдали ли вы, что женщинам — от девочек-подростков до самых солидных дам — более всего привлекательны бывают те из них, в которых описывается нормальный, естественный, постоянный и привычный ход событий.
Пока все идет “как всегда”, до тех пор им и читать интересно. Даже в “Робинзоне Крузо” девочек больше всего привлекают страницы, которые содержат описания Робинзоновой “дальней фермы” — почти такой же, как у любого английского йомена! — или заботливого комфорта его уютной пещеры. Даже в жюль-верновском “Таинственном острове” изо всех чудес им всего сильнее импонирует теплый и очень похожий на многокомнатную городскую квартиру с лифтом Гранитный Дворец.