“Нет, не прав был Мельник, зря он наорал на меня… Э, постой, что я все на это сворачиваю? Обида заела? Сейчас не до нее. Пока неясна картина, все не правы…”
И все-таки — Стась это чувствовал — линия связи двух кончин проходила через проблему, которую оба они, Тураев и Загурский, исследовали и, в частности, через эти бумаги. Какое-то тревожное впечатление оставляли записи Тураева. Какое? Словами Коломиец выразить это не мог.
Прозвенел телефон на столе Мельника. Стась поднялся, взял трубку.
— Горпрокуратура, следователь Коломиец слушает.
— О, славно, что я вас застал! Это Хвощ беспокоит. Я вот о чем: когда мы можем забрать тела Александра Александровича и Евгения Петровича? Их ведь надо обрядить. Меня, понимаете ли, председателем по похоронам поставили.
— Так уже можно забирать, родных и организации должны известить об этом.
— Не известили меня. Значит, можно? Ясно. Ну а… — ученый секретарь замялся на секунду, — обнаружили что-нибудь?
— Нет, ничего, — сухо ответил Коломиец.
— Я ведь, поймите, не по-обывательски этим интересуюсь. Здесь у нас такие разговоры уже пошли, слухи Надо бы общественность проинформировать, успокоить.
— Проинформируете, что нет оснований кого-либо подозревать — это вернее всего… — Тут Стася осенила мысль. — Вы из дому звоните?
— Нет, я еще в институте.
Институт теоретических проблем — серый бетонно-алюминиевый модерн, позолоченный слева лучами заходящего солнца, — находился в центре города, на площади Героев Заполярья. В вестибюле Стась увидел два траурных плаката с портретами Тураева (побольше) и Загурского (поменьше). Хвоща он нашел на втором этаже, в кабинете с табличкой — серебро на малиновом фоне — “Ученый секретарь”. Теперь Степан Степанович выглядел похудевшим и еще более озабоченным; на левом рукаве того же полотняного костюма — траурная повязка. На столе перед ним стояла пишущая машинка, и он бойко выстукивал на ней текст.
— Некролог на Евгения Петровича, — пояснил он. — Еще визировать нужно будет, он ведь и в центральные газеты пойдет. Уф-ф!.. Садитесь, пожалуйста! — Он указал на стул, отодвинул машинку. — Вы не можете представить, что у нас сейчас делается, сплошная драма! Восемь сотрудников отправили домой с сердечными приступами, из них у троих сердце раньше никогда не болело… так подействовало. Женщины плачут, во всем полная бестолковость и апатия. Директор и его заместитель — один за другим, это ж надо!.. Ох, простите, я отвлекся, о чем вы хотели побеседовать со мной?
— Да все о них же. Прежде всего, Степан Степанович, нельзя ли познакомиться с личными делами Тураева и Загурского?
— Можно, конечно, но сейчас в отделе кадров уже никого нет. Это вы завтра подъедете или пришлете кого-нибудь.
— Так… А кто еще, кроме них, был причастен к разработке проблемы времени?
— Проблема времени… — Хвощ потрогал пальцами щеку, задумчиво посмотрел на него. — Если иметь в виду тот аспект, что придал ей Александр Александрович: сведение пространства-времени к четырехмерному геометрическому пространству… Вы именно эту их тему имеете в виду? (Стась кивнул.)…То только они двое и занимались. Первая стадия самого что ни на есть глубинного поиска, техническим исполнителям в ней делать нечего. Если говорить еще более точно, то занимался этим, вел тему сам Тураев. Мыслью никто за покойным Александром Александровичем угнаться не мог, это все мы сознаем и об этом ныне горюем… Вез академика Тураева-младшего наш институт превращается в заурядное академическое заведение, и, боюсь, ему грозит скорый закат, — он вздохнул. — Вот увидите, люди теперь начнут уходить.
— А если бы жив был Загурский, институту не грозил бы закат? — поинтересовался Стась; его покоробило, что Хвощ молчаливо оттесняет симпатичного ему Евгения Петровича на задний план.
Ученый секретарь поиграл бровями, дернул правым, затем левым углом рта — и ничего не сказал.
— Нет, а все-таки, — настаивал Коломиец. — Ведь, насколько я понимаю, они были равноправными соавторами, один без другого не обходился…
– “Насколько вы понимаете”, - со сдержанным ядом произнес Хвощ, — “равноправными соавторами”!.. Равноправными — да, но не равновозможными. Между тем не права, а именно возможности человека к творчеству определяют его реальную роль в науке и реальный вклад! — Степана Степановича прорвало. — Александр Александрович был талант, может, даже гений… хотя о таких уровнях интеллекта я судить не берусь. Ученые старших поколений, знавшие его студентом, называли его — знаете как? — одаренный лентяй. Он таким и был, он и сам говорил, что предпочитает выдумывать свои теории, а не изучать чужие, — пусть его учат… И учили! А Загурский… Что Загурский? Неспроста ведь в нашем институте — да и не только печатанный некролог, замолк на минуту, потом сказал спокойным голосом: — Оно, может быть, и неуместно сейчас так говорить — ну, да ведь вам нужны не заупокойные реляции, а знать все как есть.