“Все как есть. Вот и знаю теперь обойденного Загурским соперника. Ну и что? Загурский теснил Хвоща, да и не только его, видимо; обойденные недоброжедательствовали, интриговали… Но ведь не до убийства же, в самом-то деле! Нет, не то”.
— А за границей занимаются этой проблемой? — сменил Стась направление беседы. — Где, кто именно?
— Конечно. Но “где, кто именно” — это даже трудно определить. Понимаете ли, вопрос: что есть время, какой объективный смысл имеет наше существование во времени, — он вечен, как… как само время. Был такой Августин, раннехристианский философ, канонизированный потом в святые… (“Как меняется человек!” — поразился в душе Коломиец. Придя сюда, он застал затурканного администратора, потом наблюдал брызжущего желчью на покойного околонаучного делягу, а сейчас — сейчас перед ним сидел спокойный, мыслящий и уверенный в своих знаниях ученый.) Так он писал: «Пока меня не спрашивают о времени, я знаю, что это такое. Но когда мне надо объяснить, то я не знаю, что такое время!» И, знаете, за тысячу с лишком лет с той поры, как это было сказано, дело не продвинулось: чувствами понимаем, словами выразить не можем. А для науки надо словами, логикой, уравнениями. И… в общем, сейчас проблемой времени занимаются — так или иначе — все теоретики, включая сюда и философов, и даже теологов. Есть много направлений: одни ищут кванты времени, другие пытаются объяснить его свойства через энтропию и ее возрастание, третьи усматривают во времени вселенскую особого вида. Направление, по которому пошел Александр Александрович: объяснить свойства времени через свойства пространства, — оригинальное и, по-моему, наиболее перспективное. От него уже близко было бы и до общей теории материи.
— Степан Степанович, а вы сами знакомы с проблемой, которую разрабатывали Тураев и Загурский?
— Да… постольку, поскольку они не делали из нее тайны, выступали с предварительными сообщениями на ученом совете.
— Буду говорить откровенно, меня к вам привели вот эти заметки Загурского и Тураева… — Коломиец раскрыл портфель, выложил листки. — Я, понятно, не утверждаю, что эти бумаги причастны, скорее всего дело объясняется естественными причинами, но… во всяком случае, это единственная информационно-вещественная, что ли, ниточка между двумя событиями — кончинами… странными и в то же время похожими… — Стась и сам чувствовал, что говорит ужасно путано и неубедительно; закончил он совсем беспомощно: — Понимаете, я просто не имею права не расследовать… эту связь.
— Какую связь, в чем она? — Хвощ слушал невнимательно, просматривая листки.
— Не знаю, может, я и ошибаюсь, домысливаю… Здесь у меня, как у того же Августина… Вот и выскажите свое мнение о содержании этих заметок. Надо же как-то закруглиться нам с этим делом… (“И зачем только мы в него влезли?” — чуть не добавил Стась.)
— Можно. Это можно… — рассеянно проговорил ученый секретарь. Он отложил в сторону тезисы, найденные у Загурского. — С этим я знаком, в прошлую пятницу Евгений Петрович излагал на ученом совете. А вот последние записи Александра Александровича, они… — Он снова забегал глазами по строчкам. — Гм, черт! — Встал, наклонился над листками, расставив ноги. — Действительно… это же совсем новый поворот! Это проливает свет…
— На что проливает? — напомнил о себе Стась.
— А?… — Хвощ поднял на него отсутствующий взгляд. — Так вы хотите получить заключение? Я берусь. Завтра вас устроит?
— Вполне.
— Итак, завтра в конце дня позвоните. И большое спасибо, что вы принесли мне это. Огромное спасибо!
Стась простился и пошел от института к остановке троллейбуса по сизо-сумеречной площади. Его постепенно охватывало сомнение, тревожное сознание допущенной ошибки (“В чем?!” — недоумевал Стась), а затем и тоскливое предчувствие беды. В троллейбусе оно обострилось так, что в пору было завыть, как собаке о покойнике. “Что такое?! Не следовало давать эти бумаги Хвощу? Почему?! Вернуть, забрать?…”