— Иди ты!..
— Точно. Хотел идти к Александру Александровичу Тураеву, предлагать идею, искать поддержки. Он мужик был головастый, в теориях масштабный, его это могло увлечь. Если бы согласился руководить, предал бы я своего Басюка-Басистова со всеми его степенями, званиями и прочими аксельбантами. Понимаю, что этим отнял бы у него годы жизни, но ради такой идеи предал бы за милую душу и переметнулся. Как вдруг — бац! — “…с прискорбием сообщают…” Нет Тураева.
— Ты его хорошо знал? — оживился Коломиец.
— По работам да. Лично — почти нет, лекции его слушал да некоторые доклады. Вопросы задавал…
— И что он?… Как ученый, я имею в виду.
— Как тебе сказать… Он, конечно, тоже был из богопоклонников, верящих в разумное и простое для описания устройства мира. Но, я ж говорю, он был мужик с размахом, искал общее. Грубо говоря, его физический бог не мельтешил, не разменивался на частные закончики — тяготения, электромагнитной индукции, тому подобное, — а установил какой-то один, крупный, который мы и не знаем. Это он и искал, во всяком разе, его последняя идея о геометризации времени к тому и вела… Слушай! — спохватился вдруг Борис и остро взглянул на Стася. — А почему это вдруг тебя заинтересовало? Постой-постой, может, ты объяснишь эту чертовщину: вчера некролог о Тураеве, сегодня “с прискорбием сообщают” о Загурском… Хороший, кстати, был человек, студенты особенно будут горевать, у него был лозунг: “Загурский на стипендию не влияет”. В чем дело?
— Завтра еще один некролог будет, — меланхолично заметил Коломиец, — о Степане Степановиче Хвоще, ученом секретаре института.
— Фью!.. — присвистнул Чекан. — Руководство института теорпроблем один за другим! То-то всякие сплетни ходят: что покушение, диверсия, что прокуратура ничего найти не может… А секретарь нашей кафедры Галина Сергеевна, напротив, уверяет, что всех уже арестовали.
— Да какое покушение, кого арестовали? — досадливо скривился Стась.
— Погодь, а ты почему в курсе? Тебе что, поручили расследование?
— Угу… — Коломиец решил не уточнять, как вышло, что ему “поручили”.
— Ну-у, брат, поздравляю, такое дело доверили! Далеко пойдешь!
— Может, слишком даже далеко…
И он как на духу рассказал приятелю всю историю.
— Ну дела-а… — протянул Борис. — Такого действительно еще не бывало. Верно я тебе говорил про подспудное кипение страстей в науке — за внешним-то бесстрастием. Не совсем психически здоров он, научный мир. Это и понятно — узкая специализация. Любая ограниченная цель — будь то даже научное творчество, даже поиск истины — деформирует психику. Но не до такой же, простите меня, степени! Стась, а может, здесь что-то не так, а?
— Что не так?
— Не знаю… Слушай! — У Чекана зеленовато засветились глаза. — Дай мне эти тураевские бумаги, а?
— Что-о? Иди-иди… — Коломиец даже взял с соседнего стула портфель и положил его себе на колени. — Не хватало мне, чтобы ты еще на этом гробанулся.
Но Борис уже воодушевился: теперь всю свою эмоциональную мощь, которую недавно расходовал на ерунду, на абстрактную — без фамилий и юридических фактов — критику положения в своей науке, он направил на ясную и близкую цель: прочесть заметки. В паре “Борька — Стась” в школьные времена он был старшим, Коломиец ему всегда уступал, и теперь он рассчитывал на успех.
— Да бро-ось ты, в самом-то деле, внушили вы там себе бог весть что! — начал он. — Ну посуди трезво, если еще способен: вот я сижу перед тобой — молодой, красивый, красномордый… — и оттого, что прочту какие-то бумаги, вдруг околею?! Анекдот!
— Те были не менее красивы, чем ты. А Хвощ так даже и красномордый.
— Ну хорошо, — зашел Борис с другого конца. — Ты сам-то их прочел, эти бумаги?
— Конечно. И не один раз.
— Ну и жив-здоров? Температура, давление, пульс — все в порядке?