— Хм, так ведь я другое дело, я не физик.
— Дубы вы все-таки там в прокуратуре, извини, конечно, — сил нет! Что твой шеф, что ты. Для вас все физики на одну колодку — вот вы и поделили мир на две неравные части: одни, “физики”, прочтя заметки, все понимают и умирают, другие, “нефизики”, ничего не понимают и остаются живы. Боже, как это примитивно! Ведь в физике столько разделов, направлений…
Коломиец, хотя сердце его по-мальчишески таяло, когда Борька устремлял на него просящие зеленые глаза, решил быть твердым, как скала.
— Между прочим, пока так и было, физики, прочтя, умерли, нефизики остались. И не заговаривай ты мне зубы, Борь, ничего не выйдет. Для тебя — именно для тебя, с твоим богатым воображением — эти записи губительны.
— Что ты, Стась, говорю тебе без дураков: перед тобой сидит диалектический оптимум.
— Это ты, что ли?
— Именно я. Я — физик-квантовик, с теориями пространства-времени знаком постольку поскольку, для общего развития… хотя лучше тебя, разумеется. То есть в достаточной степени лучше, чтобы вникнуть в суть заметок Тураева, но явно недостаточно, чтобы — даже если верить в твою с Мельником кошмарную теорию — от этого прыгнуть в ящик и захлопнуть над собой крышку. Усвоил?
— Ага… Вообще в твоих доводах что-то есть, — сказал Стась. — Мы действительно упростили деление до “физиков” и “нефизиков” — это примитивно, ты прав. Вот и надо будет найти кого-то с таким диалектическим оптимумом и дать ему на заключение.
— Так ты уже нашел, чудило! Давай, — Борис протянул руку к портфелю.
— Э, нет, Борь, только не тебе! Физиков много, а ты для меня один.
— То есть… ты нахально берешь подсказанную тебе идею, а меня побоку, так? Не хочешь уважить меня как специалиста? — Чекан потемнел.
— Да не сердись ты, чудак-человек, ведь рискованно же очень!
— Понимаю: заботишься о моей жизни, а заодно и о своем прокурорском будущем. Ну, так считай, что лично для тебя я уже покойник. Меня нет и не было. Девушка, получите с меня!
Ну, если Борис потребовал счет, это всерьез. Коломиец заколебался:
— Да погоди ты, погоди… Ладно, — он раскрыл портфель, — дать я тебе их с собой не дам, а здесь прочти. Ты сейчас пьян, не все усвоишь — валяй.
И он начал по листику выдавать Борису — сначала конспект Загурского, а затем и заметки Тураева; прочитанное тотчас забирал назад.
— Да-а… — потянул Чекан, возвращая Стасю последнюю страницу. — Действительно, есть над чем поломать голову. Совершенно новый поворот темы.
— А конкретней? — придвинулся к нему Коломиец.
— Что — конкретней? Вот теперь возьму и умру, ага!
— Ты так не шути, пока что счет 3:0 не в нашу пользу. А все-таки по существу ты можешь что-то сказать?
— Понимаешь… — Борис в затруднении поскреб плохо выбритые щеки — сперва правую, потом левую. — Так сразу и не выразить, подумать надо. Ну первую часть этой идеи — что в записи Загурского — я и раньше знал. Вся физическая общественность нашего города о ней знает, разговоров немало было. Но… это ведь только присказка, а сама-то сказка — в записях Тураева. Сан Саныча. Верно, есть там что-то такое… с жутинкой. Сразу и не ухватить, что именно… — Чекан задумался, потом сказал: — Поэт все-таки был Александр Александрович, именно физик-поэт, физик-лирик, хотя журналисты по скудости ума и противопоставляют одно другому. Он умел глубоко чувствовать мысль, умел дать образ проблемы, понимаешь?
— Нет, — сознался Стась.
— Как по-твоему, чем был бы Тураев, если бы отнять от него, от его богатой личности физику: знания, идеи, труды… ну и, само собой, приобретенные благодаря знаниям, идеям, трудам степени, должности, награды, звания… Даже круг знакомых и друзей? Чем? И не тот, молодой Тураев, который хотел в летчики пойти… — интересная, кстати, подробность! — а нынешний, вернее сказать, недавний. А?
— У него был значок “Турист СССР”, - подумав, молвил Стась.
— Вот видишь! Теперь понимаешь?
— М-м… нет.
— Вот поэтому ты до сих пор и жив! — Чекан поднялся. — Ну ладно, мир праху физиков-лириков! — Он подал руку Коломийцу. — За меня можешь не волноваться, лично я физик-циник, ничего на веру не принимаю. Пока!
И он удалился задумчивой походкой в сторону проспекта Д. Тонкопряховой, предоставив Коломийцу расплачиваться за обед; последнее было справедливо, поскольку Стась все-таки получал рублей на тридцать больше.
Следователь Коломиец с беспокойством смотрел ему вслед. “Ну если и Борька на этом гробанется — сожгу бумаги. Сожгу — и все, к чертям такое научное наследие!”